ФЭНДОМ


Бумажный след.

Вступление.

Траншея. Заполненная снегом и окоченевшими телами еще живых, но уже предрешённых судьбой людьми. Покалеченные, замерзающие, тихо ожидающие смерти сидя в этом нереальном, диком, невыносимом месте.

Зима выдалась жёсткая. Снег падал и падал.

Когда мы шли в первую атаку, никто и подумать не мог, что все так обернётся. Никто и не ждал, что атака плавно превратится в отступление.

Целые комья грубо-белых перьев тяжело ложились на землю, засыпая собой всё, что можно. Тяжёлая пора для всех. Будто против нас ополчился весь мир... Или это мы ополчились против всего мира? Уже было и не разобрать. Потеряв значительное количество территорий мы засели в северных землях, диких, жёстких, неизведанных.

Красные каким-то образом, в самый последний миг взяли преимущество в свои руки. Их военная машина стремительно развивалась. Почему-то они опережали нас во всем. В технологиях. В тактике. В стратегии. В мощи.

Начав войну мы тем самым разбудили зверя, который только и ждал, что бы его подтолкнули на это. Как пёс. Голодный. Злой. Бездумный. Пока никто не видел, красные копили силы. И вот мы познали её мощь...

— Помню как сынишку впервые на рыбалку водил. Он удочку бросит, с такой силой, с такими амбициями. И ждёт. И я жду. А потом клюнуло и он тянул изо всех сил, долго тянул, я не помогал, хотел, что бы сам научился. И вытянул здоровенного карпа. Помню как теребил его волосы. Счастливого, юного... — Послышался чей-то очередной рассказ.

Любили тут рассказы говорить. Оттягивало это миг смерти. Когда кожа на лице сходила ледяной коркой, а тело коченело до того, что шевельнуться было почти невозможно.

— А я помню, как мы с женой в лесу гуляли. Любили мы осенью за грибами в лес ходить. Да, обычно это заканчивалось прятками... Но тот раз... Он был особенным. По лесу мы ходили, как обычно, а потом к озеру вышли. Красивое озеро, золотое аж от листьев. И вдруг, будто из ниоткуда, вылетают лебеди. И ни-изко так летят, прямо над водой... И отражения их на глади я помню лучше, чем самих лебедей. Зачаровывающий миг...

Так прошла зима. А за ней началась грязная, суровая, весна. Оттепель пришла внезапно, так что все наши конвои попали в трудную ситуацию. Провизия приходила редко, люди голодали. Не раз мы слышали о том, что солдаты уходили, дезертировали, бежали к красным, хотя мало кто проходил через минные поля. А те кто прошёл... Не знаю, дай им здоровья.

Поговаривают, что с Севера скоро придёт конвой. Сказали, что даже доктора с Большой Земли привезут. Он тут многим бы помог, пригодился. У меня вот на стопах кожа облезает от влаги. Слишком много воды везде. Что в траншеях, что в офицерских бункерах, что там, наверху, где пристальный глаз врага следит за тобой в прицел, где пули и гниющие, распухшие тела товарищей.

— Как сидится, фрэунд? — Спросил незаметно подошедший Клаус.

— Я по-вашевски плохо говорю. — Продолжая смотреть куда-то в невидимую точку ответил я.

— Тут все говорят по-своевски. Вон Ксёндз-то вообще не говорит на вашем. Что молится на своём, что грузит мешки. — Хрипло хихикая продолжил германец.

Затеялась пауза. Я что-то осмысливал в голове, приводил какие-то доводы самому себе во внутреннем диалоге и покачивал головой из стороны в сторону, будто в такт музыке.

— Ты на скольких языках говорить умеешь? — Почему-то стало интересно мне.

— Верхнегерманский, иврит и приднестровский. — С каким-то то ли сомнением, то ли задумчивостью ответил тот.

— В Приднестровье по-русски говорят. — С насмешкой вывалилось у меня изо рта.

— Как мне там... Вежливо сообщили — если скажешь солдату Приднестровья, что ты говоришь на русском, то без разговоров получишь дубинкой по щиколоткам. У них там с этим... Зэльтсамен... Понимаешь? Так что учил я приднестровский и говорю на приднестровском. — С поучительным тоном договорил он. — А ты? — После ещё одной паузы поинтересовался напарник.

— Русский только. Украинский еще немного знаю. Ну, чтобы от патрулей откупиться можно было, а то они к себе сплошных тупарей набирают, что ни бэ, ни мэ выговорить не могут по-русски...

— А ты чого тута такый балакучий? — Смехотворно послышалось от куда-то со стороны коробок с бойками. — В пыку захотив чи що? — Наконец завиднелась поднимающаяся из-за коробок туша. — Ну то я тоби зараз влаштую по пыци. — Уже вставая на ноги сообщил глядя мне в глаза Тарас.

— О! Привет, Тарас, а ты что там делал? — Резко переключился с меня на хохла Клаус.

— Спав. — Коротко и действительно сонно ответил тот.

— А что ты ночью делал тогда? — С невероятно широкой улыбкой спросил напарник. — Девок небось по округе гонял? — В конец рассмеялся он.

— А дэ ты тут дивок бачиш? — Удивлённо спросил Тарас прикуривая сигарету.

В траншею зашел Ксёндз, прервав наш разговор и пригвоздив взгляды к себе. Он оглянулся, приветственно кивая нашей троице и после приветствий уселся рядом с украинцем, рукой имитируя, будто чиркает зажигалкой. Тарас вежливо спохватился и предоставил желанное нашему четвертому гостю.

Трудноописуемый человек... Человечище. Невероятно рамистый, высокий, беловолосый, голубоглазый мужик. Молчаливый и добрый. Вот он, весь Ксёндз.

— А чего молчим, мадхэн? — С типичной для себя издевкой вопросил Клаус.

— А чого тут балакаты. Мы ж не бабкы на базари, щоб балакаты на постий. — Нудно промямлил Тарас.

— Анекдот хотите? — Спросил я, что бы избежать очередной паузы.

— Нет! — Хором прикрикнули друзья по вахте.

— Ну слушайте. Словили как-то зеленые красного на армейских складах и допрашивают, мол:

— А ну, признавайся, сколько людей в вашем штурмовом отряде, падаль красножопая? — А тот ругается. — Пошли вы, подонки! Ничего вам не скажу! — А те ему говорят. — Да ты подумай как следует. Мы ж не просто так. Мы ж по честному — за каждого вашего травы на косяк тебе отсыпем. — А тот еще сильнее ругается. — Да за кого вы меня принимаете, сволочи? Да чтобы это я, весь наш отряд за каких-то двенадцать косяков запродал?!

Все смотрели на меня разными, мрачными взглядами и в тишине слышалось громкое сопение, сквозь хохлиные усы Тараса. Сопение перешло в длительный смешок и в итоге он засмеялся натужным басом, как не смеется никто здесь. За ним подхватилась в хохот вся наша вахта. Длительный, естественный и такой редкий, честный смех, который в наше время уже редкость.

Радость прервал свист пикирующего снаряда.

Взрыв.

Остаточная ударная волна, больно ударившая по ушам и лёгким.

Жаркая земля, засыпавшая моё, уже лежащее на земле тело.

* * *

Мне снился пёс. Пёс, бегущий за кем-то. С пасти его свисали длинные, вырванные куски кожи с мясом, капающие мизерными струйками крови, а в глазах горел огонь. Неистовая ярость, тупая и безумная.

Не знаю, как долго продолжался этот сон, но видимо вскоре я проснулся...

* * *

— Дыхае, чертяка! Не прыпыняй! — Слышался отдаленный знакомый голос и в грудь прилетела мощнейшая оплеуха. — Так, тыхэнько, вин очи видкрыв... Ну що, бовдур, живый? Встаты зможеш?

— Ну... Ещё пять минуточек. — Тихо промямлил я.

— Ха! Та вин ще й жартуе! Ну, давай, москалю... — Тарас и будивший меня, судя по всему Ксёндз помогли мне встать на ноги и ближайшие пол часа я отходил от контузии, пытаясь утихомирить дрожь в ногах, да и по всему телу...

— Вспомнишь говно, а вот и оно. Так ведь у вас говорят? — С неподдельным интересом спросил Клаус.

— В яблочко. — С тупой ухмылкой коротко констатировал я и дабы избежать разговоров, которые вести было невмоготу пошел умыть грязное лицо в ближайшей луже.

Глава 1.

Рассвет выдался пасмурным и морозным. Я с каким-то белявым бойцом грелись у огнива в канделябре. Того знатно морозило и я уступил ему своё место, где тепло огня приятно грело лицо и шею. Он поблагодарил меня и я, похлопав его по плечу ушел проведать товарищей, которым сегодня повезло не стоять часовыми...

— Вы скоро вернетесь? — Как-то совсем наивно спросил боец, имени которого я к сожалению даже не знал. — Командир приказал не уходить с поста до побудки. — Пояснил свою взволнованность он.

— Глазом моргнуть не успеешь. — Мягким, отцовским тоном ответил я.

Такой молодой. Такой ответственный. Трудно представить, что я когда-то был таким же наивным и хилым. Бедный мальчишка, рано ушел на фронт. Слишком рано...

Все друзья лежали на своих кроватях, знатно закоптив барак импровизированным камином, синеватая дымка от которого, ровно висела небольшим облачком над траншеями.

Сквозь дверной проём уже виднелся тускловатый солнечный луч, знаменовавший, что побудка начнется с минуты на минуту.

Убедившись, что со всеми все в порядке я вернулся к канделябру, встретил командира и получил разрешение привести себя в порядок, получил паёк и пошел спать крепким сном.

* * *

Снилась Мари. Её прекрасные, вихрастые волосы, длинные, ровные ноги, ресницы, словно распахнутые крылья и губы, миниатюрные, милые. Как я любил наблюдать улыбку на этих губах. Как я любил ласкать её хрупкое, нежное тело... А сейчас уже и забыл, что такое быть с женщиной. Глупо шутить и слышать её смех. Говорить, что люблю и слышать в ответ то же самое. Одинок. Болен войной. Без тебя...

* * *

Сон прервал толчок. Открыв слипшиеся от пота и слез глаза я увидел над собой тушу Ксёндза, который коротким движением головы намекнул мне, что нужно куда-то проследовать за ним.

Спешно натянув портки, напялив плащ и кепку я вышел за ним. Он вывел меня в темные ночные коридоры, шрамы на теле земли. Всегда здесь пахло какой-то гнильцой с примесью корнистого запашка мокрой древесины. Теперь этот запах стал мне и всем здешним родным. Скоро уже и забуду вовсе все остальные запахи, только этот и буду знать.

Вышли мы к офицерскому укреплению, где обычно те собирались, чтобы обсудить что-то. Никто не знал, что именно, но выходили они от сюда насупленные, горбатые, злые.

Мы вошли. Помещение было полно дыма и вычищенных людей с блещущими на мерцающем свету фитилей серебряными звёздами. Они переглянулись с нами и один из них жестом руки пригласил нас к столу.

Ксёндз решил постоять у двери, я же присел на свободное место и ждал, что мне скажут.

Все молчали. Только часто переглядывались друг между другом, будто обдумывая, кто начнет первым.

— Здравствуй, сержант. — Все же начал один из офицеров. Обидно, что лицо его помню, а имя нет.

— Добрый вечер. — Решив сильно не запрягать их словами, поприветствовал я оглянув всех разом.

— Возникла... Сложная ситуация с провизией. — Как-то смущённо начал он. — Наши конвои... Их нет уже долгое время и это не потому... — Он мягко откинулся на спинку стула и опрокинул взглядом помещение. Будто ребенок, который что-то таит от родителей. — Их атакуют остатки сил анархистов. И делают они это весьма успешно, нужно признать... — Офицер снова замолчал. Нервы у всех сейчас были ни к чёрту, поэтому торопить события я не решался. — Неприятно просить лучших штурмовиков делать это... — Он в очередной раз стеснённо примолк, нащупывая в нагруднике плаща зажигалку, что бы зажечь сигарету, которая висела в его губах ещё до нашего прихода. Смачно запыхтев и поворочав самокрутку в пальцах он продолжил. — Вы должны вычислить их пути снабжения, вычислить их самих и ликвидировать. Во что бы то ни стало. Или... Или война будет проиграна в скором времени, сержант. — Облизываясь закончил командир.

— Численность штурм-отряда? — Коротко поинтересовался я.

— Берите только лучших. — Сказал уже другой офицер, глядя в карту. — По моим... Нашим предположениям анархисты разделились на несколько групп, которые осели где-то в северо-восточной части Дождевой долины. Там просторная территория, которая отлично просматривается с севера и юга. И там проходят наши конвои. — На одном дыхании продолжил старшой. — Мы договорились со штабом, что они пошлют муляж через эту долину через два дня. Ровно в пятнадцать часов, плюс-минус десять минут наши люди войдут в долину. В это время вы уже должны будете быть там и действовать ситуационно, но любыми силами ликвидировать всех.

— Так точно. — Разобравшись во всех распоряжениях рапортовал я...

Ночь прошла беспокойно. Постоянно приходилось выходить, куда-то бегать, думать и планировать. Все были на нервах. Все ждали скверных вестей.


Глава 2.

Ходка предстояла долгая. За двое суток нам следовало пройти многое. Аномальные поля, выжженные артиллерийскими ударами леса, покинутые городки и села. Путь впереди был трудный. А задача казалась и вовсе невыполнимой. Мы, против отряда анархистов, которые уже далеко не один наш конвой разбили?..

— Все готовы, командир. — Доложил по стойке смирно Клаус. — Когда выходим?

— Выходим через пять... — В тот момент, когда я решил свериться с временем, секундная стрелка перешла за метку двенадцати часов и чуть более громко щёлкнула, тем самым «пробив» новую минуту. — Четыре минуты.

Все присели, как говорится у русских «на дорожку» и с минуту молчали.

— Чего нам стоит ждать от зелёных? — С некоторой тревожностью спросил германец и переглянулся на всех нас.

— Ничего хорошего. — Решил не облегчать ношу всем нам я. — Что о них не говори, но спецназ у них всегда был что надо. А судя по тому, что мы с вами голодно грызём сигаретные фильтры и пакеты от пайков, то действует у них там именно спецназ. Мы лишили их централизованного командования, но это не значит, что мы их разбили. Партизанская война тоже война. Так что будьте готовы, что... — Я сверился с часами. — Так, выходим.

Густой, липкий туман обернул траншеи этим морозным утром. Тихо. Только кто-то из часовых видимо, на гитаре играет. Красиво играет. Почему-то всегда казалось, что у всех, кто хорошо играет на гитаре красивый голос. Проницательный.

Было тревожно и грустно. Тревожно, потому что где-то в глубине я всё ещё надеялся вернуться к Мари.

Всё время я любил представлять, как захожу на нашу уютную, солнечную кухню с пышными кронами чеснока и лука на стенах, свежепахнущим и парящим хлебом на столе, стягиваю резинку с Её волос, погружаю в них своё лицо и забываюсь от запаха духов, которыми она так тонко и нежно пахла для меня лишь одного. Она бы готовила, а я незаметно протянул ей коробочку с заветным кольцом... Так я и не решился. Знал, что буду поглощён войной. Знал, что не стою тех слёз, которые она проливала бы о своём любимом, мёртвом избраннике.

Честные взгляды провожали нас в этот путь. Совсем молодые, чтобы понять, что нас уже они не увидят. Слишком седые, чтобы считать их детьми.

Ушли мы быстро, чтобы не вызывать лишнего внимания. Зашли на кухню, забрали положенные пайки и двинулись в путь-дорогу.

Утро сменилось днём, а день вечером. Вечер сменился ночным постом с туповатыми, но смешными шутками Тараса, а ночной пост сменился морозным утром, от которого на ресницах вырос иней, а строгая щетина превратилась в седую бородку.

— От курва, холодно ж як. — Затрещал зубами Тарас.

Ксёндз глянул на него слегка из подлобья. Не любил он, когда ругались. Ещё и на его языке.

— Плитку грей, чая сварим и в путь. — Решил смягчить ситуацию я. — Да не переваривай, не хочу чифиром травиться.

Уже не слушая трепания Тараса я решил отойти в сторону от лагеря и немного размяться с ножом на каком-нибудь выкорчеванном дереве, коих тут было вдоволь. Красивый лес был. Аномальный, но красивый. А как с ЧАЭС нас всех погнали, то вырубили все по пни и по вырывали, чтобы, мол техника врага пройти не могла... Чёрт бы побрал эту войну. Но Чёрт умнее, он забирает людей. И нас заберёт, только бы задание выполнить...

* * *

Дерево разлеталось во все стороны. Больше всего попадало мне на лицо. Но я, корчась и кривляясь продолжал резать и бить. Представлял, что это кто-то, кому бы я без раздумий пронзил нож меж рёбер, в шею, а потом бы раскорчевал её напополам. Сколько во мне было злобы и не хватило бы и всех пней на этом расстрелянном поле, чтобы усмирить пыл в груди и далеком моём разуме. Злость пронизала каждый волосок на моём теле, каждый капилляр, сосуд, нерв. Все, что я видел давно было в огне ярости. А если что-то было не в огне, то от этого осталась лишь горсть пепла.

Отдаленный хлопок разбудил во мне человека. Обернувшись, я увидел Клауса, звучно стукающего кружками по чайнику. Сигнал был понятен и ноги направили меня к прибою. Сейчас выпью чаю и взбодрюсь немного.

Начинало моросить. Первый дождь этой весной...


Глава 3.

Устроившись поудобнее я решил рассмотреть долину. Рощицы, болотистые озёрца, холмы и впадины. Дождевая долина всегда была такой и ещё тысячу лет такой пробудет.

Тихо. Будто во сне. Ничего не шумит. Будто ничего и нет. И этот смертный запах гнильцы и сырости. Нехороший запах.

Долина была широкая, неглубокая и туманистая. Как-то один профессор пояснял мне, что туман тут вследствие того, что под болотом образовались термические аномалии, которые испаряют воду и образовывают густой туман. Липкий, смолистый, теплый туман.

Не хотелось туда спускаться. Хотелось сидеть здесь, наблюдать в прицел за конвоем и надеяться, что они пройдут без проблем.

Мысли утягивали в себя, тепловатый ветерок обдувал лицо и веки становились тяжелыми. Глаза закрылись и я уснул...

* * *

«В саду играли дети. Наши любимые дети, в нашем любимом саду, в нашем любимом доме. Визги весело окликались по округе.

— Привет, силач. — Сказала незаметно подлёгшая ко мне на лежак женщина, лица которой я не видел. Я промолчал, только улыбнулся куда-то в пустоту.

Так хорошо. Так тепло. Так уютно...»

* * *

Это агония — видеть этот сон. Хотя иногда полезно вспомнить, за что сражаешься.

Проснулся я от тряски. Тарас, приставив палец к губам, показывающий, чтобы я не шумел, встряхивал моё плечо своими жёсткими, как наждак руками.

— Что такое? — Подыгрывая, шёпотом спросил я.

— Идуть. Наши идуть. Оно там. — Показал он пальцем куда-то в даль тумана.

— С чего ты вообще взял? Не видно ведь ничего. — Всматриваясь в белизну, спросил глуповато я.

— Чую. — Строго ответил он, дав понять, что никакие это не шутки.

— Ладно, выдвигаемся, где Ксёндз с Клаусом?

— За спыною. — Насмешливо ухмыльнулся хохол.

Я обернулся и увидел две здоровые туши, нависшие надо мной. Клаус протирал платком свой штык, а Ксёндз в приседе потирал мох ладонями, очевидно мыл руки.

— Клаус, почему ты вечно со своим ножом носишься? Дырку в нём протрёшь скоро. — Осведомился я, в очередной раз заметив, как ласково он смотрит на него.

— Занимательная история, но расскажу я тебе её позже. Выдвигаться ведь нужно.

— И то верно. Идем, ребята. — Махнув рукой в туман сказал я.

Мы вошли во мглу. Мерзкую, прилипающую к коже, тёплую, заставляющую потеть и очень густую. Дальше дула винтовки не было видно ничего. Не понимаю, кто вообще придумал проводить конвои в подобном месте.

— Люблю я туманы. Там где я рос, осенью по утру такие туманы были, что ни словами, ни фотографиями не передашь ту красоту. — Снова начал балаболить Клаус. Любил он это дело. — Корову доишь и на туман смотришь. А сейчас начал забывать, как это вообще.

— А от куда ты вообще? — Решил его поддержать я, было расслабившись.

— Альпэн, фрэунд. Альпэн. — Мечтательно на родном немецком протянул германец. — А ты, кстати? — Даже сквозь туман я почувствовал на себе взгляды сослуживцев.

— Мурманск. — Коротко и без пояснений отрезал я.

— А что у вас там в Мурманске есть? — Послышалось глуховато через белизну. Стало понятно, что мы отдаляемся друг от друга.

— Держать дистанцию! — Громко сказал я. — Расстояние пять метров! Не расходиться!

Слева и справа показались крупные пятна, плавно приобретая резкость и очертания.

Дальше мы шли молча. Преимущественно потому, что молчать следовало с самого начала...

* * *

Послышался басовитый звук мотора. Мы были близко. Конвой был прямо перед нами. Внутреннее чувство удовлетворения уже сверкало в глазах.

— Зараз нажруся як свыня. — Жадно сказал Тарас. — А потом пиду ризать красных.

— Ты и так всегда жрешь за двоих. — Хихикая ответил Клаус. Мы с Ксёндзом подхватили смех и посмеиваясь уже почти подошли к яркому свету фар автомобиля...

* * *

Кровь, куски мяса, распотрошённые, изуродованные тела лежали всюду. Страшное зрелище, даже для того, кто повидал, казалось бы все ужасы войны.

Все солдаты были убиты. Форма «Монолита», значит наши. Да и никого другого тут быть не могло...

— Нас опередили. — Пробормотал подошедший Клаус. Я решил не отвечать.

— Дидько, мы ж нэ чулы жодного выстрилу! — Начал беситься Тарас. — Як жэ так, матир твою за ногу!

— Их зарезали. — Констатировал я. Ранения и в правду были исключительно ножевые. — Каким-то образом их заставили выйти из автомобилей, потом затеялась драка...

— Что тогда будем делать? — Уже с понятной усталостью от всего происходящего спросил Клаус.

— Ксёндз нашёл следы, куда ушли подозреваемые убийцы. По следам, в общем пойдём. — Я обернулся и застыл от увиденного. В тумане виднелись неподвижные силуэты. Люди. Стояли. Кажется, держали в руках какие-то продолговатые предметы.

Напарники оглянулись на меня. Ждали приказов, слов, указаний к действию, хоть чего-то.

— Кто вы? — Выкрикнул я первое, что пришло в голову.

— Партизаны. — Совсем спокойным голосом ответил один из силуэтов.

Я закрыл глаза, понимая, во что мы влипли.

— Наслышан. — Доставая штык из ножен ответил я...


Глава 4.

Для меня драка оказалась скоротечной. Поскользнувшись на кровавой лужице, вытекшей из шеи одного из зелёных я очень неудачно для себя упал в объятия противника, который спешно всадил мне нож меж рёбер и оттолкнул, бросив в грязь. Только сейчас я заметил, что рядом со мной лежит захлёбывающийся кровью Тарас, умоляюще смотря на меня своими большими, серыми глазами.

Я подполз к нему, попытался помочь перевязать рану на груди, но он помешал мне. Любой бы на его месте помешал. Да я и сам не верил, что перевязка помогла бы ему.

— Передай моей маме, что я её люблю. — Сказал он без какого-либо акцента.

— Померла же она, дружище. — Тяжело промямлил я. Говорить сквозь ком в горле было невыносимо трудно и больно.

— Тогда я ей сам передам.

С этими словами Тарас, смиренно приняв свой исход, тяжело выдохнул носом.

Вокруг мутнело. Без сил, я, оттолкнувшись от тела уже мёртвого казака, попытался осмотреть рану, но от боли у меня только потемнело в глазах и сознание будто ушло из под ног. Дёрнувшись всем телом голова отключилась, а мир покрылся чернотой...

* * *

«Мари готовила, а дети, как всегда визжа, бегали по дому, разбрасывая мои бумаги, теребя постоянно попадавшегося под руку пса, невероятно ловко проворачиваясь в узких углах дома. Я молча обнял Её. Так давно не видел её лица. Так давно не целовал её губы. Так давно не чувствовал запах её волос. Её кожи. Так давно не слышал её усталых вздохов, глупых, но смешных шуток, рассказов и смеха. Каким необычайно далёким теперь кажется всё это.

Это горе. Моё горе.

Моё горе было глубже океана. И если я дам сосуду с ним опрокинуться, то произойдут ужасные вещи.

Она взяла мою руку и крепко сжала её ладонью. Так больно, будто хотела, чтобы я проснулся, отбросил её, не приходил в эти воспоминания затем, чтобы снова уйти. Я сдерживал боль, а она давила всё сильнее, все крепче.»

* * *

Смерть снова стучится в дверь. Зовет за собой... Подожди косая. Сначала нужно войну выиграть.

Я открыл глаза. Чернота всё ещё мутнела в них. Чувства покинули тело, а разум еле-еле приходил в себя.

Вскоре стало просветляться. Было видно, что меня куда-то тащат. Все время теперь хотелось спать и глаза то и дело закрывались, а тело вздрагивало и спустя несколько секунд я снова просыпался.

В голове постоянно плыли образы былых битв. Оглушающие разрывы снарядов. Ослепляющие залпы мортир. Одурманивающий запах пороха. И как пытался не дать себе умереть на поле боя, уверяя себя, что есть еще ради чего жить. Эти же мысли позволяли не дать стиснуть курок винтовки отмерзшим пальцам ног, когда обратная её сторона устремлялась мне в переносицу. Когда вокруг лишь грязь вперемешку с кровью, быстро начинаешь забывать о том, каким ты был раньше. А сейчас всё это казалось таким малозначимым на фоне того, что единственным твоим спасением здесь была лишь пара скоб патронов, острый штык и чистая винтовка...

Тело небрежно шлепнули о какой-то твердый предмет. Попытка усесться успехом не увенчалась, так как от куда-то сразу прилетела оплеуха, прямым попаданием выбив мне челюсть. Бивший, кажется ушел.

— Держи удар. — Послышался от куда-то знакомый, но хриплый голос. — Этот... Цвибак мне щеку разрезал, слышишь? — Зло и отчаянно, почти крича продолжил. — Держи удар и не сдавайся, понял?.. — Ответить я так и не смог. Лишь прокряхтел. — Я всех потерял в этом диком пламени. Я ведь не рассказывал, да? Мы сюда пришли с сыном... Каким ужасным отцом нужно быть, что бы пережить сына? Нелепость, правда? — Затеялась пауза. Ответить я всё так же не смог, а собеседник, кажется, немо что-то осмыслял в голове. — Ты ведь слышал о взятии крепости зеленых, да? Конечно слышал... Не понимаю я вас, русских, почему вы такие живучие? Откуда такая воля к жизни?.. Сначала трёжхсотмиллиметровыми их поливали. Потом Перином их травили. А они все равно сорок наших положили в штыковой...

Послышался приближающийся басовитый топот копыт.

— ...Последнее, что он мне сказал «Перестань реветь и начинай бороться». Кажется, моя борьба сегодня подойдет к концу, дружище... — Уже совсем без эмоций проскрипел Клаус.

Тем временем горцы, которых встретили наши партизаны, слезли с коней и уже приближались к нам. Красивые, очищенные, с высокими мундирами и ровными плечами. Тонкие, как плашки и гордые, как это положено всем зелёным. Со стороны и не скажешь, что они анархисты...

— В тылу не так уж и безопасно, да? — Насмешливо и с дурацким французским акцентом произнёс, судя по всему их офицер. — У нас к вам один вопрос. Если вы ответите правду, то мы обещаем судить вас по военному уставу. Если же нет... — Он взглянул на затянутое тучами небо, обнажив свою волосатую шею. — Бог все равно сквозь эти тучи ничего не увидит, правда? — Залился он идиотским, надменным смехом.

К несчастью смотрел он именно на меня, будто ждал ответа. Будто знал, что я не могу говорить и ждал, делал вид, что его терпение на исходе.

— Что у него с лицом? — Спросил он у одного из тех, видимо, кто нас сюда притащил.

— Сломана челюсть, частичный отёк. — Ответил невзрачный, рослый, но крупный паренёк с пышными усами и, ну совсем тупым рылом.

— Ну так вправьте её, как я должен с ним, по вашему общаться? — Привередливо начал офицеришка. На что тупорыл среагировал не колеблясь. Подойдя, резко вставив мне челюсть на место и отвесив ещё одну смачную оплеуху для профилактики, от которой в голове снова слегка помутнело.

— Говорить можешь? — Спросил безлико тупорыл.

— Да. — Ответил я через некоторое время, пока разминал челюсть. Он шлепнул меня по плечу, будто мы и не враги с ним вовсе.

Ещё пара минут мне потребовалась, чтобы выплюнуть кровь изо рта, собраться с мыслями и осведомиться, что рану мне перевязал кто-то очень добродушный. Или злой. Смотря на то, зачем ему я не истекающий кровью нужен.

— Итак. — Снова начал француз, вытянув шею как гусь. — Всего один вопрос. Кто ваш информатор? — Пристально смотря своими стеклянными глазами спросил он.

Затеялась непонятная пауза. Я оглянулся к соседнему дереву, у которого посадили Клауса и словил на себе его недоумённый взгляд, тем самым осознав, что мы оба совсем не понимаем сути вопроса.

— Клаус. — Коротко ответил я.

— Какой Клаус? — Нетерпеливо и жадно спросил офицеришка.

— Санта Клаус. — Пытаясь не рассмеяться раньше времени ответил я.

Шутка была рисковая, а наше положение безвыходное. Не знаю, дошло ли до французов, но кажется, наш с германцем смех было слышно на многие сотни метров.

Вместо надменной ухмылки на лице гуся вспыхнула ярость. Но он воздержался от разговоров. Только лишь махнул своей тонкой рукой куда-то в пустоту и развернувшись пошел к коню.

— А где Ксёндз? — Внезапно осознал я.

— Я думал, ты знаешь. — Прищурено ответил немец.

«Нехорошо», подумалось в мыслях.

Начало моросить.


Глава 5.

* * *

Капля летела пропорционально ровно рядом со снарядом. Мнимый и немой путник, который должен был расстаться со своим стальным, напоротым взрывчаткой другом на грязном полотне, залитым холодным, проливным дождём, кровью юных, седых людей и жалостью. Жаль никто этого не видит, жаль, что никто не заметит момента соприкосновения, жаль людей за их норов.

Взрыв. Мгновение. И жизнь угасает в телах.

Эта бойня закончится только к вечеру, когда я привык пить чай, окуная в него галету, сухую, чёрствую, но какую-никакую вкусную и напоминающую о том, за что мы тут воюем. Хотя, иногда так сложно вспомнить...

* * *

Я лежал всё в той же грязи, пока зелёные береты отвлеклись от меня и переключились на Клауса. Разминка была короткой, но крайне болезненной. Из носа текла густая кровавая юшка, а скулы, казалось треснули от таких мощных ударов по ним.

Для них это было развлечением. Нечасто, наверное, врагу «Монолита» попадается живой штурмовик, над которым ещё и по-истязаться можно.

Морось превратилась в ливень. Тёплый, весенний ливень — крик. Отчаянный, истеричный крик природы. Будто всё видела наша Мать. Нас, людей, тяжких грузил на полотне её одежд.

Я потянул руку к нагрудному карману. Расстегнул пуговицу и достал платок. В платок было замотано письмо. Её письмо. Наизусть его изучил, каждый корешок, каждую букву.

* * *

«Дорогой Арво, пишу тебе из нашей славной, солнечной столицы. Наверное, стоит сказать перед тем, как ты перейдешь к прочтению основного письма, что я никогда не была богата на слова и в красноречии тоже не сильна. Поэтому, надеюсь ты не подумаешь, что я не была полна тёплых, а порой до изнеможения горячих чувств к тебе, когда писала это письмо.

Для начала хотелось бы сказать, что город переживает беспокойную пору. Война сильно сказывается на рынке. Продуктов стало меньше, участились случаи грабежа.

Но за нас волноваться не стоит. Денег, которые я получаю из твоей пенсии вполне хватает, чтобы прокормить нашу семью.

К слову о семье. Дети растут очень быстро. Это можно было бы списать на тяжкое время, но они становятся не сколько мужественнее, а умнее. Стивер после школы помогает цветочнице с развозом цветов, а Оливия хозяйничает по дому, пока я веду наше с тобой дело.

Дети постоянно спрашивают о тебе, а я говорю, что с тобой всё в порядке, ты ведешь наших доблестных солдат в бой и одерживаешь победы над врагом нашего государства. Хотя на самом деле я очень боюсь, что вру им. Писем от тебя не приходит и остаётся лишь надеятся на лучшее.

Хочется, чтобы ты вернулся из этой мясорубки поскорее. Новости с фронта не самые благополучные. Ночью, далеко на горизонте виден свет огнив западного фронта. Вспышки и раскаты грома, хотя дождя нету.

Береги себя, Арво. Твоя любящая жена Мария.»

* * *

На глазах накатывались багровые слёзы. Чувствуя свою беспомощность так обычно и выходит. Лежать в грязи, понимая, что уже предрешён судьбой, покалечен, убит.

Аккуратно складывая письмо в платок я не заметил, как ко мне подошёл рослик-тупорыл и присев, смотря на платок прытко его выхватил из моих обмёрзлых пальцев, которые слабо слушались своего владельца. Я молча смотрел, как он читает, а потом, мерзко ухмыльнувшись, разорвал его и втоптал в землю.

В лицо ударил тёплый солнечный луч.

Я сжал кулак.

* * *

Не помню, что произошло в этот момент, но в следующий миг я уже вытаскивал длинный франкский штык из уха тупорыла, у которого кровь теперь сочилась из всех щелей на теле — природных и искусственных.

Не теряя времени я, всё такими же непослушными руками взял его винтовку. Секунду пригляделся к ней и невольно подумав, что французы никак не научатся делать оружие выстрелил в одного из тех, что находились сейчас рядом с Клаусом. Упал, не двигался, но было понятно, что ещё жив.

Второй выстрел. Осёкся и попал по дереву. Хотя этого, кажется хватило, чтобы напугать и дезориентировать второго паренька, который тотчас упал ниц, вывернув руки за голову. Очередная невольная мысль о том, что чертовски везет этим французам — один жив остался, другой на траву лицом, а не в грязь упал. Ну ничего, обе эти оплошности — мои оплошности, поправимы...

* * *

Клаус чудом ещё дышал. Он был весь истыкан кинжалом, который всё ещё оставался у него меж рёбрами. Вытащив колючку, которой его специально шпиговали, чтобы убить не сразу я принялся бинтовать раны, а он лишь немо хрипел и уже мёртвым взглядом поглядывал на прояснившееся солнце в облаках.

— Что ты видишь? — Тихим голосом спросил германец.

— А куда нужно смотреть? — Уточнил я.

— Вокруг, друг мой, ауф дэр ганзэн. — Уже каким-то мечтательным тоном продолжил он.

— Поле. Большое поле. И дерево под которым мы с тобой сидим. — Поведал ему я.

— Ты спрашивал — почему я так люблю свой нож? — Он приостановился, чтобы прокашляться. Кровью. — А я сказал, что это занятная история.

— Так и было, Клаус.

— Мой дед, значится, в ландскнехтах ещё ходил. Традиция семейная у нас, на войне погибать, понимаешь? Я юношей только и мечтал, чтобы в казарме жить да пику точить перед битвой. Так и вышло, знаешь. — Он снова закашлялся. На этот раз уже даже не откашливаясь, кровавый ручеёк потёк по его подбородку. — Меня дуче в допельзольднеры возвёл — величайшая честь для внука ландскнехта. Тогда дед и передал мне кинжал свой, который ему отлили в государевой кузне. Кинжал, который не знает поражений — Дьенэр Цуверёнен. А потом скончался старик, скоро совсем, и месяца не прошло. Похоронили его на холме, во Фландрии, где когда-то он отбил врагов германских... — Закончил Клаус.

— Один штык, а какая история грандиозная, друг мой. — Почти восхищённо поддержал я.

— Похорони меня здесь, Арво. — Казалось не просил, а скомандовал немец. — Недолго мне осталось. Как умру, так и похорони под листьями этого дерева. И пусть кладут в землю здесь каждого, кто посмертно отдал свой долг родине.

— Этих тоже тут похоронить? — Недопонимающе спросил я.

— И этих тоже. Садисты, конечно, но мы это заслужили.

— И не говори. — Промямлил я соглашаясь.

— Прощай, друг. — Смотря уже стеклянными глазами в небо, покидая тело сказал он.

— Передавай всем нашим привет...

* * *

День окончательно прояснился, когда я закончил могилу Клауса. А когда засыпал последнюю, уже звенели сверчки, а в небе тлели звёзды.

— Прощай, героичный сын Фландрии. — Напоследок сказал я смотря на кучку рыхлой земли под деревом. Даже крест соорудил, куда жетоны все и повесил. — Надеюсь ты найдёшь своего сына. — Прикладывая кепку к груди отдал честь я.

Наступала ночь. Что-то близилось...


Глава 6.

Снился какой-то безобразный, хаотичный сон, который пробудило ещё более безобразное шипение рации.

— Старший сержант Арво Пярт слушает. — Проговорил я в наушник.

— Чёрт, сержант! Слава Богу хоть кто-то взял эту рацию! — Проорал знакомый капитанский голос.

— Что случилось, товарищ капитан? — Чувствуя новые неприятности спросил я.

— Красные перешли в атаку! Мы отрезаны от столицы! Кто-то оборвал всю хренову связь, сержант! — Я хотел было спросить о дальнейших приказах, но капитанский язык оказался шустрее моего. — Заткнись и слушай, сержант! Это всё зелёные! Они не просто так шастали у нас во флагах! Срочно направляйся в форт Дитятки и запрашивай огонь по нашим позициям, нам всё-равно не сдержать их натиск! — Закончил неустанный, безпередышечный крик старшой.

— Так точно, капитан. — Ответил спокойным голосом я, будто ничего и не произошло.

— Иди туда, а мы пока попьём чайку и поспим маленько! Не спеши!

Связь оборвалась.

— Шли гусей гонять, а пришлось камни ворочать. — Пробормотал недовольно я.

Ситуация была непонятная. Задание было не выполнено. Тарас с Клаусом мертвы, а Ксёндз пропал. Но приказ есть приказ и оспаривать его было нельзя, особенно в сложившейся ситуации.

* * *

Форт Дитятки — неприступная крепость, которая по счастливой случайности оказалась нетронутой в ходе нескольких последних военных кампаний, проходивших в этих краях. На «клыках» выпирающих из мощных, семиметровых стен виднелись широкие пики мортирных гузел и опереенные каски наших элитных гренадерских войск. Статные, напыщенные солдаты, которые только-только выпустились с государевой военной академии. Этих в бой не пускали и руки им марать не давали. Эти отсиживаются тут, пока мы кусаем локти.

— Стой! Кто идёт? — Завиднелся в низкой утренней дымке силуэт стражника.

— Сержант Пярт, Восемьдесят шестая дивизия! — Решил я не дожидаться предупредительного выстрела.

— Ну давай, подходи, чего телишься там.

Подойдя к массивным воротам и не в размер маленькой будочке постового я, кажется очень тупо уставился на охранника, который сверлил меня своим сонным взглядом.

— У меня послание к вашему командиру. — Уже невмоготу проговорил я.

— По поводу? — Дерзко цокнув языком и неспешно перебросив алебарду из руки в руку спросил тот, кажется, не особо-то и доверяя мне — обшарпанному, грязному и непристойно пахнущему.

— По поводу того, что ты препятствуешь передаче государственно важной информации, сынок. — Уже неприятно скребя зубами начал сдавать позиции своему миролюбию я.

— О, ну так мы вас ждали, герр Пярт. — Изменив прихотливую снобскую рожу на приятную улыбку будто пропел он. — Что ж вы молчите-то. — Уже вызывая по телеграфу кого-то сказал он. — Да, герр Пярт прибыл... Без конвоя, коммандер Лябе... Слушаюсь, коммандер. — Он резво положил микрофон, отставил длиннющую алебарду в сторону и принялся искать ключ от дверцы, которая невидимо таилась в воротах. — Прошу, герр Пярт, внутри вас сопроводят.

На выходе из входного тоннеля стояли двое статных солдатиков в мундирах, непонятного мне назначения. То ли офицеры... То ли... Чёрт его знает вообще. Оба, как и оговорилось сопроводили меня до офицерского штаба и встали у дверей на пост.

Я постоял с пол минуты, прищурившись присматриваясь в них. Ну шпаги у них и всё, вылитые офицеры, что ж они тогда на посту-то стоят?..

Закончив досмотр этих непонятных парнишек я всё же вошел в штаб, дверь со скрипом открылась и с ещё более неприятным скрипом закрылась, хлопнув замком.

Внутри была приятная атмосфера. В довольно небольшой комнатке умещалась библиотека, большой письменный стол, видимо работы не абы какого подмастерья, а настоящего мастера. За столом приятно потрескивала тлеющая зола в камине, то нагреваясь и освещая всё вокруг, то охлаждаясь и обращая всё во тьму. На столе у места, где предположительно должен был быть посетитель приятно парила горячая еда и стоял большущий кубок с, кажется, богемским. Не хватало только одной детали — самого владельца всего этого.

Я невольно взглянул на наручные часы. Четыре часа утра и тридцать три минуты. Время раннее, возможно командир ещё спал. Либо уже умывался и шагал к штабу по-генеральски покуривая трубку, смачно пыхтя дымом.

Чувствуя, что живот скукоживается и бурчит от вида и запаха еды я решил выйти. И не совсем вовремя, так как открывая дверь, кажется попал кому-то входящему прямо по щам.

Естественно это был тот самый Лябе, который по иронии судьбы задержался в канцелярии, разбирая бумаги и какие-то важные документы, как оговорился он.

Войдя в комнату уже в компании Лябе он признался, что еда и вино были для меня, а я в свою очередь, что дело срочное и неотложное. Рассказал про ситуацию на фронте, поделился личным мнением, которое он на удивление слушал внимательно и внимал. Позже начал что-то писать на довольно дорогостоящем папирусе и в итоге пригласил меня к столу и сказал, что всё остальное он уладит сам, а я могу вычистить форму и отдохнуть в казармах.

* * * 

Было ровно восемь утра, когда небо над крепостью пронзили смертоносные капли гения технической мысли наших инженеров. Казалось, что от залпов земля под ногами разрыхляется и еще чуть-чуть и я погружусь в неё по колена.

Сложно было сказать, что происходит сейчас на той стороне, от куда я пришёл. Вряд ли кто-то мог выжить в этом пламени. Казалось, что единственное, что отделяет нас от проигрыша — это эта самая крепость. Когда-то стоявшая на защите русских границ, а теперь присвоенная нами.

Я вышел на улицу, поднялся на стену и увидел необыкновенно страшное, до глубины всего тела зрелище. Светлые как Солнце снаряды улетали далеко ввысь, испаряя облака и превращая утренний горизонт в кровавого заката небо. Невероятно душераздирающее и одновременно больное зрелище видеть, как твоих друзей, товарищей, знакомых и тех, с кем ты проливал свою и вражескую кровь испепеляют.

Было сонно. Под смешки гренадеров, опасливые взгляды офицеров, уставившихся в кровавую даль и разрывы гармат я сошёл со стены, направившись в казармы чтобы передохнуть. Хоть маленько поспать. А дальше будь что будет. Вернут на фронт или оставят здесь, чистить гарматные гузла... Заканчивал мысль я уже лёжа в постели, глаза сомкнулись и в уме начали представляться мутные очертания будущих снов. Мир переставал существовать. Лишь бы этот сон был последним в этой жизни...

* * *

Бумажный самолётик летел над городом, усеянным солнцем, красивым городом. Красивые фасады на крышах, украшенные цветочными вазонами с ростками и целыми кустами пышных роз. Грудастые юные девицы, которые выглядывали из своих окон, дабы рассмотреть будущих женихов в обычных прохожих. Смачно пыхтящие пожилые люди, сидящие в кафе за чашкой утреннего кофе. Цокающие копытами недовольные молоденькие кобылки с красивыми, усатыми горцами на своих спинах. Нудящие мамаши, развешивающие бельё на верёвках, перетянутых меж узкими улицами домов.

Всё это было чуждо самолётику. Он летел без цели. Плавный, еспешный, бодро блестящий белизной бумаги в лучах щедрого солнца. Чужда была ему суета человеческая. Лететь бы ему, да подальше, и чтобы снова кто-то подобрал и запустил. Вот и весь смысл жизни самолётика. Лишь невидимый бумажный след он оставляет за собой, как настоящий, большой самолёт.

— Хороший, всё-таки у меня вышел самолётик, Арво. — Начал, пышно улыбаясь хвастаться Ксёндз.

— Из бумаги-то по десять крон и чтобы не хороший? — Нетрезво ухмыляясь, шутливо возмутился я.

А дети всё молча, с невероятно широкими улыбками следили вслед за самолётиком, только восхищённо охая время от времени, наблюдая как тот в порывах ветра закручивается и делает какие-то совсем невообразимые финты.

— Папа, а можно ещё один? — Спросил писклявый детский голосок.

— Конечно, дорогая. — Ответил папа-Ксёндз.

И ещё одно бумажное творение взлетело с веранды нашей высокой крыши. А дети всё так же охали и ахали, наблюдая за трюками самолётика.

Вдалеке послышался робкий гул. Плохое предзнаменование.

— Дети, давайте в дом! — Скомандовал я сразу всем и те тот миг прытко шмыгнули между нас прочь с веранды.

Вдалеке завиднелись мрачноватые плоские силуэты штурмовых «Кригов» красных. Мы с Ксёндзом нервно переглянулись. И тоже пошли скорее в дом. В самый последний миг, отрываясь от перил я успел заметить, что улица во мгновение опустела, стала такой беззвучной и тихой. Каждый раз было до нервной тряски страшно от этой тишины.

Бомбардировка началась ровно в десять часов утра. Слишком хорошее время дня, чтобы умирать в четырёх стенах собственного дома. Войну никто так и не объявил. Просто напряжение между нашими блоками росло довольно плавно и ко многому люди успевали привыкать. Сначала к перестрелкам у приграничья. Позже к терактам. Но не привыкли люди только к смерти. Она забирала всех и без перебора. Детей, взрослых, больных, здоровых, кошек и попугаев, пьяниц и трезвенников. Бомба ведь как и самолётик — совсем не думает, что делает и что произойдет дальше. Она летит от точки до точки, рейс в одну сторону. Многих забрали бомбы. Кому-то повезло умереть быстро, кому-то пришлось долго мучаться под завалами целых кварталов. И быстро привыкаешь видеть тела. Разорванные, обугленные, серые и чёрные, с крестиками в руках и в обнимку с любимыми. Так и хоронили, иногда даже не зная, кого кладут в землю.

И жалостный, до невыносимости громкий крик Ксёндза помню. Как держит в руках маленькое окровавленное тело дочери и стонет как зверь.

Долго стонал. Сутки. А потом еще неделю через севший голос пытался кричать. Так и онемел.

Перестал верить. В Бога перестал. В державу нашу перестал. В себя даже перестал верить.

Так и попали на фронт. Он от того, что нету больше никого, а я семью защищал от бомб вражеских. И как же мне хотелось хоть раз допустить ошибку и разделить с ним горе. Онеметь от крика. Веру потерять...

* * *


Глава 7.

Заключение.

Колонна двигалась медленным ходом. Грязные и измученные, судьбой, войной, бытием, люди шли на встречу смерти. Наспешь проложенная дорога на глинистой почве была сырой, скользкой и тягучей. Сказать, что идти по такой дороге было мучением — ничего не сказать. Кто-то постоянно да падал, кто-то матерился до невыносимости тоскливо, кто-то громко пыхтел самокруткой, а кто-то часто шмыгал носом, сплёвывая накопившиеся нечистоты.

Сверху пришло донесение. Сказали, мол, дух красных сильно упал после печальной победы того дня. Мол, осталось лишь добить их, а потом перейти в контратаку и разбить оставшиеся позиции врага. Вот и сказали мне идти вместе с гренадёрами этими, знаю места, мол, хорошо, да и боец со стажем. Со стажем, твою мать. Так они это называют — умение убивать — стаж? Интересное кино выходит.

Шли мы так день. Через аномалии шли. Через посёлки выжженные шли. Через поле и через долину шли. Мы, к позициям, не так давно принадлежавшим нам, вышли только к утру. Приятное утро, морозное, бодрящее...

Встали в лесу, буквально в пятиста метрах от траншей. Волнение поднималось, люди, бывшие и так уже измотанными, нервно переглядывались друг с другом. Знаю этот взгляд, когда ищешь чьи-то глаза... Уверенные что ли, чтобы увидеть надежду хоть какую-то на то, что бой будет выигран. Слишком молодые и красные эти ребята, чтобы умирать так рано...

Красивые камзолы у этих гренадёров. Пышные, цветастые, не знаю, как им не жалко их марать в этой грязи, в этой крови.

Я болтал с командиром. Его заметно трясло от нервов. Он старался это не показывать и время от времени начинал сильно дрожать всем телом, якобы избавляясь от морозца.

В один момент он смолк, глядя куда-то в даль. Я решил не нарушать его волю. Он снял капуцу — красивую, украшенную, шерстяную капуцу. И вышел из леса, держа в руках акустический мегафон... Честно говоря я только сейчас его заметил. Выйдя из леса он поднял мегафон к губам и громко начал произносить речь. Чётко, ровно, гласно, будто весь этот разговор со мной был лишь фикцией, а на самом деле он продумывал в голове, что сказать...

— Береты! С вами говорит офицер армии освобождения — Христо Сёренсен. Я предлагаю вам сложить оружие и выйти с поднятыми руками! Даю слово, что вас будут судить честным законом и правом!.. — Дальше слушать я не стал. Надоело слушать постоянную брехню.

Место того, чтобы поднимать свой боевой дух, как это делали остальные я достал желтоватый лист папирки, затупленный карандаш, постарался умоститься поудобнее и начал писать...

* * *

«Дорогая Мари. В Аду без перемен. Здесь как и всегда погибают люди и только чудом, наверное я всё ещё остаюсь жив, скукожившись сидя над маленьким кусочком бумаги, перед очередной битвой. Я потерял здесь всех. Кто-то исчез, кто-то умер и я, кажется, даже не особо сожалею об этом. Будто пережало во мне эту струну, которая должна неистово брюзжать, когда происходит что-то грустное.

Жалко, что на бумаге так мало места, чтобы написать то, что я сейчас чувствую и что происходит вокруг меня... Но я отчаянно надеюсь, что всё это не мне пригодится, что я вернусь к тебе и мы заживём как раньше. К сожалению, этому не суждено случиться. Я лягу здесь, не оставлю своих братьев, своих друзей.

Извини, что так вышло. Что не скажу тебе больше ласковых слов и не прижму тебя к груди, когда грустно. Что так мало повидались мы с тобой и так мало сказали друг-другу.

Передай детям, что я их люблю и то, что я веду наших солдат в бой это правда.

Вырасти их верными принципам и слову.

Люблю тебя, Мари. Твой верный мужчина и супруг — Арво Пярт.»

* * *

Я сдул лишний грифель с листка, чтобы он не испачкался и положил его в нагрудный карман, рядом с порванным и окровавленным письмом супруги. Встал и вышел из леса за офицером. Он как раз закончил говорить и солдаты поднимались со своих мест и направлялись строить шеренгу.

Раздался гулкий писк свистка — призыв.

Бой был недолгим. По крайней мере для меня. И в последние мгновения жизни, кажется, вдалеке, я увидел махающую мне Радку и папу-Ксёндза.

— Прощайте. — Прошептал я уже закрыв глаза...

Материалы сообщества доступны в соответствии с условиями лицензии CC-BY-SA , если не указано иное.