ФЭНДОМ


Мрамора небо

Предисловие

Всё началось в ночи времён. Когда самого времени ещё не существовало. Вначале была тьма. И тьма породила хаос. Пустоту, полную мрака.

Из мрака, всепоглощающего, холодного и необъятного, родились боги. Могущественные и безгранично властные порождения, дети самой матери Природы. Все они были братьями и сёстрами, которые вскоре начали делить мир между собой.

— Но как разделить пустоту? — Первым осмыслил один из братьев.

Долго думали они, пока самый младший не предложил осветить мрак светилами — юными божествами во втором поколении их. Так появились звёзды, миллионы и миллиарды звёзд. А может и нескончаемое их количество. Поделили братья и сёстры мир, а младшему самому досталось его сердце — центр известного нам начала и конца — вселенная.

Так ознаменовалось начало времён, великий Рассвет, который продолжался до недавнего времени, пока не начал уступать Дню, жаркому и беспощадному.

Долго и разумно правил нашим миром младший из богов. Настолько долго, что болезнь прокралась в его голову. Безжалостное и бездумное безумие овладело его разумом на пороге великих перемен...

День

В мире, которым мы его знаем сегодня, нет ничего, за что человек мог бы уцепиться и бороться за это до смертельного конца. В мире, в котором человек подчинился кому-то, кроме себя самого нет ни одного стимула для выживания. В мире, где одни убивают других, ради того, чтобы выдать свою ложь за правду нет никакой чести.

Шёл две тысячи двадцать пятый год. Мы, люди, многого достигли за последние несколько десятков лет. Удивительные прорывы в медицине. Невероятные по сложности строения и технологичности машины, созданные нами для того, чтобы обезопасить самих себя от себя же. Всё это стало типичным для нас, мы привыкли к «Титанам» в небе и бесчисленным «чёрным» операциям по истреблению мутантов во всём мире, которые, к слову, были последствием связи людей, подвергшихся излучению «Контакта» в тысяча девятьсот девяносто девятом году.

Что такое «Контакт», подумали вы? Ни один человек не знал ответ на этот вопрос. Но семнадцатого августа, в три часа дня, с погрешностью в пять минут, как сегодня любят писать в учебниках по истории, на землю свалилась груда какого-то космического мусора, как на тот момент предполагали наши лучшие умы. На самом деле правда была гораздо более неприятной и загадочной. Этим «мусором» оказались огромные глыбы неизвестного происхождения, которые и породили чуму первого «Контакта» — химер, людей, видоизменившихся под воздействием какого-то излучения, которое они извергали из своих гигантских монолитных тел.

Через год по всей Европе прогремел ряд колоссальных масштабов терактов. Неизвестная антиправительственная группировка вывела доселе невиданный по живучести и смертоносности патоген вируса гриппа. Вспышки болезни пришлись на тысячи городов по всей континентальной Европе. Вымерли миллионы людей. Десятки государств превратились в ополчение против друг-друга, пытающихся выжить путём гражданских войн и бандитского образа жизни.

Через некоторое время стало ясно, что за жизнь в почти мёртвых и пустых городах борются не только люди. Химеры. Мутанты, изгоняемые отовсюду, обиженные и озлобленные. Оскорблённые и брошенные. Они, как оказалось, были абсолютно позитивно-активны к вирусу, который всё ещё потрескивал скробблерами датчиков, наспех оставленных в очагах крупного заражения для замеров, где они и нашли свою обитель...

Из доклада Ричарда д’Огорнана, директора разведывательного управления Союза Федераций:

«Семнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто девятого года в семь часов утра (по местному времени), в атмосферу Земли попали монолитные небесные тела неизвестного происхождения. В ходе расследования (страница с докладом о расследовании прилагается) было выяснено, что небесные тела попали в атмосферу планеты, примерно в одинаковое время, с вероятными погрешностями во времени до пяти минут. Спутниковая разведка США выявила, что всего в атмосферу поверхности Земли вошло восемь небесных тел. Приблизительные координаты «касания» оных с твёрдой оболочкой Земли такие: пригород Денвера (США), природный заповедник Хеммельсдевен (Норвегия), Чернобыль (Украина), дно озера Баацагаан (Монголия), тропики Мату-Гросту (Бразилия), следующие три тела упали в воды мирового океана, где, предположительно и остаются на данный момент. Обнаружение всех трёх «монолитов» осложняется в виду того факта, что ни одно государство не готово взять на себя ответственность за нахождение и дальнейшее содержание объекта.

Двадцатое сентября тысяча девятьсот девяносто девятого года.

***

В неосторожно расставленных кирпичах мелко тлели угольки, а струйки аномального ветра, то поднимаясь, то снова угомоняясь поднимали ещё горячую золу и раздували по опушке, закручивая легко пестрящие светлым теплом пылинки в какие-то изящноватые вихри и отпуская через секунду.

Не спалось почему-то. Лежал на спине и наблюдал эту картину снова и снова. Не надоедало. Завораживало.

В расступавшихся тучах осени, солнце, утерянное закатом, снова нашло наш немного ненормальный островок посреди нормальности окружающего мира и заблестело приятным розовым цветом прямо по кронам деревьев, опуская свои тёплые лучи всё ниже к земле.

Лева, лежащий рядом, сонно приоткрыл глаза, слегка встрепенулся, покопавшись в своём мешке, достал руку, взглянул на часы и, томно посмотрев на меня, будто это я его разбудил, закрыл веки и, кажется уже через секунду снова уснул.

Эсташ же, кажется, уже который год подряд не хотел мириться с местными устоями и законами, и мог себе позволить спать настолько крепко, что иногда он даже не совсем понимал где просыпается и что происходит. В такие моменты всегда начинало думаться, что вся эта его будничная трусливость и болтливость лишь наигранная актёрская постановка. Хотя, в Зоне всё время чувствуешь себя, будто в кинофильме.

Какие-то остаточные мысли, связанные, видимо с моей жизнью на «Большой Земле» начали болтаться на затупляющемся острие здравомыслия. Поток сознания направлялся куда-то в глубину мысленных рек и я, чувствуя это приятное расслабление, приходящее со сном, прикрыл уже изрядно запотевшей ладошкой лицо, мягко погрузился в грёзы и в последние секунды осмысления себя, насладился своим размякшим телом.

***

Разбудил меня Лева, постукивающий по щеке своей жёсткой, шершавой ладонью. Приоткрыв один глаз, я увидел, что второй рукой он бренчал ложкой по консервной банке. Глянув на меня, слегка растерянного, как ребёнка, свысока, он отвернул взгляд снова на свою банку и продолжил смотреть уже на неё, выглядывая, откуда бы ещё вышуршать кусочек консервации.

Эсташ, лежал всё там же, где я его наблюдал и в последний раз. Глаза закрыты, но то, что проснулся было понятно. Беззаботный, будто и не находится в двадцати метрах от него «мясорубка». Благо он просто не видел, что она с людьми делает.

Я нехотя вылез из своего мешка, отряхнулся от ворса и, проделав зарядку решил начать приготавливать завтрак и себе. Первым делом залил в кружку кипятку, чтобы успел подостыть — не люблю пить горячий чай. Сам же, отрезав ломоть от колбасы и положив его между двумя тостами, пошёл осмотреть территорию вокруг лагеря. Конечно, было понятно и так, что ничего не грозит нам в этой части Зоны, но предосторожность ещё никого не убивала... Или убивала? Как раз найдя себе нужную мысль, я в бодром ритме пошёл осматривать окраины лагеря.

Приятное осеннее солнышко поблёскивало своим теплом сквозь листву деревьев. Чудная осень здесь. Не такая, как везде... А может и такая? Даже не знаю. Всегда, с самого прибытия сюда, казалось, что именно осень здесь самая красочная пора. Летом даже мутанты редко выбираются из своих пещер днём, поэтому ночью их пруд-пруди по всей Зоне. Зимой многие впадают в спячку... Очередная мысль пронзила моё сознание. Как же быстро эволюционируют создания порождённые Зоной, если медведям, к примеру, понадобились многие тысячи лет, чтобы привить своей цепочке ДНК, ну или что там у них, знание того, что зимой нужно спать. А здешние создания выработали этот инстинкт чуть ли не с первой зимы, когда Зона начала существовать.

Казалось, что мыслям подобным нет предела. Да, собственно, предела им и не было. Постоянно что-то меня посещало, что-то осмыслялось...

В задумчивом брожении по краю опушки, я и не заметил, как ко мне подошёл Лева и мягким телодвижением, незаметно уложил мне на плечо руку. Я обернулся, взглянул в его уже подобревшие глаза и понятным жестом головы он пригласил меня трапезничать.

К этому моменту, подтянулся к нашему импровизированному пикнику и Эсташ, как всегда, максимально небрежно усевшись у огнива. Бывает, поднесёт руки к огню и греет, виляет из стороны в сторону, будто знает, где обожжёт, а где нет. Странный человек и по своему интересный был он.

Мы с Левой подошли к кострецу и начали уже, наконец наш неспешный утренний фриштык. Лева с Эсташем говорили мне, что остальные не особо любят здешнюю еду, мол хлеб чёрствый, колбаса невкусная... Ругаются много, что ни еды, ни питья нормального тут нет. А я не понимал, как в таком непривычном для человека месте хочется употреблять привычную человеку пищу. Не говорил, конечно никому свои мысли. Обругают ещё, скажут, что питание должно быть правильное. И будут правы. Только вот никто тут никому ничего не обещал... Снова эти мысли. Странно, что в этом месте у человека есть столько времени думать. Да и нечем тут больше заниматься, кроме как думать. Сделал что — думаешь. Нашёл что — думаешь. Мозги под выбросом всмятку крутятся — думаешь. Всё время думаешь, обо всём думаешь.

Лева с Эсташем болтали о чём-то, а я сидел, осмыслял. Сначала по губам пытался читать, потом надоело. Да и не моё это дело, если ко мне не обращаются.

***

Хоть и проснулись мы засветло, хоть и собирались долго, всё-равно в рань-раннюю вышли.

Двигалось наше трио по болотистым равнинам. По дугам островков, плотно заросшими камышом. По белокурым песчаным пляжам — хоть сейчас снимай комбинезон и айда в аномальные воды гнилистых лесных озёр. По хвойным лесам с зыбкой песочной почвой. Эсташ с Левой как всегда болтали о своём. А я, как всегда, был их верным путеводителем и проводником по этим землям, их глазами.

К выселкам мы пришли только поздним вечером. Бар «Юнкерс» как всегда, уже давно типичными себе выцветшими неоновыми лампами поздравил очередных путников с прибытием на крайнюю опушку Зоны — Ауб. Лева, без слов направился к придорожному мотельчику, с причудливым названием «Остерлёдэ». Слова были и не к чему, его усталость была мне понятна как никому. Когда Лева скрылся за машинами на парковке у мотеля, мы с Эсташем как раз дошли до большого порога бара, который служил местному большинству курилкой и местом, где можно плевать нечистотами.

Арьергардная площадь, соединяющая своими краями парковку мотеля, какое-то угнетающее здание, выпрямившее рукава десятков пустых флагштоков вверх и ввысь, в котором находился бар, и несколько гигантских палаток учёных, которые окопались тут незадолго после Контакта, опустела. Учёные, видимо, в пробирках своих копаются, в микроскопы с осциллографами пялятся, люмено-зиверты считают, открытия делают одним словом. Сонные и утомленные уже давно спали в мягких, уютных постелях «Остерлёдэ». А остальные — весёлые и буйные сидели и почёсывали пьяные бороды и лысые плеши в баре...

Осторожно протеснившись через пьющих и смеющихся, мы добрались до стойки. Вежливо прогнав каких-то совсем юных пьянчуг с барных стульев, мы с Эсташем уселись. На радио-табле, что выше полок с выпивкой сменилась надпись играющей песни. Кажется, она была довольно популярна среди местного люда и, когда она начинала бринчать, все дружно заводились петь, что аж стены дрожали. По таблу живо пробежала строчка «исп. Исписанная ручка, пес. Делай, Валентин». Хорошая, очевидно, была песня, раз все её так любили.

Не успел я закончить мысль о своём отношении к этому музыкальному произведению, как за руку меня потеребил Эсташ, он подсунул мне под ладонь какую-то папирку лежащую на стойке и без слов начал удаляться из здания, задев по пути нескольких изрядно выпивших личностей, извинившись крайне вежливо, в своём стиле и окончательно выйдя из помещения бара.

«Устал. Отдохнуть нужно. Увидимся потом, друг.» писалось в записке. Я его понимал и решил не донимать возможными разговорами. Сложив аккуратно бумажку и положив её в нагрудный карман, я махнул рукой максимально вызывающе внимание бармена, так как тот, обслуживая люд, даже не заметил своих постоянных посетителей. Через минуту келих «Бирмского» хмельного стоял уже передо мной, прохладно брызгая пеной по рукам. Проснувшись от мыслей, я скоро подхватил келих и начал жлогтать пиво, не дождавшись, пока пена растворится. Итогом была истекающая хмельным борода, с которой капало на ветровку, которая и так уже была старой, как мир. Любимая, запятнанная потом и грязью ветровка уже многие годы служила мне в Зоне и задолго до того, как я здесь оказался.

***

Утро следующего дня сопровождалось приятной осенней тишиной приграничья. Пасмурное небо, слякотная погода, прохладный воздух и тихий гул «Дельта Щита», который хоть и не было слышно, но можно было ощутить по вибрациям, создавали особый уют. В такие дни хочется уйти в Зону, лечь на сырую от погоды и протлевшую от времени кровать в каком-нибудь мёртвом районе, какого-нибудь мёртвого городишка и слушать ненормальную тишину этих мест. И до сих пор я не могу понять, то ли «там» так тихо, то ли это я глухой...

Заварив на примусе кипятку в своей любимой кружке и заправив её добротной порцией, возможно, не самого качественного, но далеко и не гнусного чая, я сел у широкого окна, створка которого, кажется, что и не работала никогда, раздвинул шторы так, чтобы весь плац был как на ладони, и начал наблюдать за тем, как просыпается окраина. Вон там проехала машина полиции, неспешно оглядывая площадь на наличие незаконных и криминальных элементов. Вон какой-то хрупкий человек, неряшливо огибая лужи, пытается не упасть и не запятнать без того неприлично старый прикид. А вот «бобик» учёных шлёпает своими колёсами по лужам, лениво чухая к «периметру».

Начиналась типичная для этих мест суматоха, кто-то куда-то шёл, кто-то даже бежал. У всех даже здесь, в месте, где уже давно не работают заводы и фабрики, где не существует денег и власти, в типичном для нас понимании, здесь все что-то делают. Кто на пользу общества, а кто в корыстных целях ради самого себя. Не было здесь людей, которые не были бы посвящены в работу. Ни сколь потому, что действительно чувствовали, что несут пользу обществу, а скорее от того, что хотели уберечь близких от беды.

— А что же те, у кого уже нет ни близких, ни родных? Что они? — Подзадорил я сам себя внутренним диалогом, на который отвечать уже и не хотел. Пора было идти.

Резво собрав всё нужное в свой любимый армейский рюкзак, изготовленный в Англии, который мне, к слову, оформил один хороший человек в погонах, земля ему пухом. Я уже неспешно вышел из номера, спокойно спустился по лестнице к небольшому хостельнему холлу, где как и всегда сидела за своими мониторами красотка Лиль. Мы перекинулись с ней взглядами и, чувствуя удовлетворение я вышел наружу.

На улице меня уже ждали Эсташ с Левой. Первый нервно грыз ногти и так же нервно пританцовывая на месте. А второй спокойно докуривал, очевидно, далеко не первую свою сигарету за это утро.

Мы крепко пожали друг-другу руки, будто давно не виделись и переглянулись между собой, мол, спрашивая «ну что, готов?». Да, все были готовы и, кажется, сосредоточены на деле сильнее обычного.

Погода была паршивая, за мрамором туч не было ни единого проблеска солнца. Слегка моросило и туманило. Прозрачно поблёскивали капли дождя на ветках каких-то многочисленных кустов по одну из сторон дороги. На второй же стороне умирало целое поле репейника и какого-то прочего бурьяна. Любил я эти пустынные места в осеннюю пору, когда город со своими бетонными коробками и заумными учёными уже в сотнях метрах позади, а до блокпоста ещё несколько километров. Любил по полю с мёртвым репьём гулять. Оно «бесконечным» было пару лет назад. Аномалия какая-то поселилась. Вот так уйдёт кто в поле и не вернётся. А я возвращался. Удивлялись люди, ругались, что, мол, сам я такой же как эти, горбатые, заселившие пол Европы. А потом пришли учёные, бросили туда бомбу какую-то, рвануло так, что было слышно за много километров. И исчезла аномалия... Я до сих пор туда иногда хожу. На кратер посмотреть, поговорить с «ней», может слышит. Может ждёт.

На «ПэДэА» пришло уведомление, ясно ознаменовав себя вибрацией. Достав агрегат из нагрудного кармана, я прочитал сообщение: «Всё в порядке? Лева». Я прищурился и прочитал ещё раз. Он по видимому сразу понял, что я не допёр и тут же на КПК пришло второе уведомление: «В поле смотришь уже минут десять, увидел что?», на этот раз, добив мою смекалку сообщил он. На что я повернул голову в пол оборота, чтобы Лева понял, что я обращаюсь к нему и, дождавшись встречи взглядами, одобрительно ему кивнул в ответ на первое сообщение. Больше вопросов не поступало и я смог насладиться смотрением вдаль до самого подхода к блокпосту военных.

***

Он был велик, как никто. Раскинь он руки, то обнял бы восток и запад. Красота его была лучезарна, а говор до смерти прекрасен. Курчавый, длинноносый, широкоглазый. Воистину он был велик и величие его, с сухой немотой отдавалось каждой его частичкой. Под его эгидой рождались и умирали миры. Под его всевидящим взором жили дети и дочери его. Никто не был одинок с ним и всех он одарял любовью своей.

Но даже боги бывают несчастны. Даже в их умы закрадываются болезни...

Когда он в очередной раз не смог совладать с собой и своей яростью — он разбил посох власти, который подарила ему мать. Посох, который символизировал благоразумие и трезвость ума, превратился в великое множество раздроблённых осколков, разлетевшихся по миру.

Омрачён был его разум и не было от этого спасения. Братья и сёстры вскоре отвернулись от него. Так в наш мир пришла тёмная эра смуты. Горький час для всех.

***

За блокпостом, под увядающие в спину взгляды военных, как всегда было тихо и спокойно. Уже не первый десяток лет здесь стоит эта гробовая тишина. Хотя, дело было не сколько в тишине, сколько в том, как всё здесь было пусто. Ну выйди ты во внешний мир и будет там всё точно так же... Но, нет. Иначе тут всё равно. Может от ощущения того, где ты, а может ещё от чего. Ладно. Тишина и тишина. Главное, что мы не ходим отстреливать никого, чтобы наживаться. Да и вообще, всё никак не пойму, почему все так зацикленны на наживе, деньгах. Бумага ведь. Сиди рисуй, да продавай. Убивают в людях любовь к жизни этими деньгами. Любовь к истине убивают, к правде. Нажиться бы да побольше, ничего больше нет у людей на уме... Эсташ, шедший впереди меня, метрах в десяти, постепенно остановился, оглядываясь по сторонам и постоянно дёргая головой, будто что-то вынюхивая. Я, в свою очередь оглянулся назад, кивнув Леве, мол, чувствует ли он что-то. Тот кивнул в ответ, якобы спрашивая: «А сам что думаешь?». Посмотрев по сторонам и внюхавшись в воздух я тоже решил попробовать свои силы в понимании происходящего и закрыл глаза... «Дельта Щит»! Озарило меня уже через секунду, когда я почувствовал натужные вибрации, будто прямо у себя под ногами. Как я их раньше не засёк?! Тяжело вдохнув и задержав дыхание, я попытался определить уже глубину объекта. М-метров пять и даже шесть, неуверенно проскользнула мысль, будто желая начать со мной внутренний спор.

Тем временем, пока я пытался успокоить тревожные мысли, вибрации сошли на нет, а вскоре и вовсе прекратились — успокоился. Думал, мы враги. Одумался, видимо. Эсташ тоже перестал натужно дёргаться, затягивая воздух носом и через минуту уже продолжил путь своей унылой походкой, показывающей, как ему обидно и одновременно безразлично происходящее вокруг. Пора бы ему поднапрячься — это уже Зона.

Всё здесь, в этом месте, давало ясно понять, что тут никому не рады, а нам — в частности. В воздухе висел неприятный запашок гнилья, морозная сырость стервозно пробиралась через тёплые одежды и заставляла мёрзнуть, вдалеке на холмистых полях виляли образы местной живности, охотившейся за кем-то, а над головой тлело белого мрамора небо, неприятно блеща лучами солнца сквозь себя.

Цель была дальше всего этого. Она была дальше горизонта, который сегодня размывался туманной дымкой. Цель была даже за пределом обзора «Титана», стоявшего на стоянке в городе — на учениях, говорят. Врут, конечно. Разбомбить тут всё хотят. И разбомбят когда-нибудь, когда надоест читать доклады института аномальных явлений. Нажмут на кнопку и разбомбят.

Шли мы неспешно — торопиться было некуда. Сейчас тут нет почти никого, что расстреляют, значит, можно не бояться. Пройдём за сутки до станции, сориентируемся, возможно, по дороге, на более короткий путь. Короче говоря, время не поджимало и можно было себе позволить такое нечастое себе чувство, как спокойствие.

Лева меня обогнал и как всегда, нарушая правила строя, пошёл балаболить о своём с Эсташем. Да и пусть. Я бы и сам был не против сейчас поболтать. Только вот нужно было подумать...

***

Совсем безумен стал наш бог. Кровь в его тронной лилась реками. Дети мерзко кричали.

Он пил вино из рук, захлёбываясь и смотря на своих сыновей, что беззащитно лежали в горах человеческой плоти и костей.

— Кто вы?! — Раздражённо закричал он на своих детей. — Вы те, кто должны продолжить род? Вы те, кто будет править целым миром?

С этими словами он встал со своего трона, подошёл к младенцам и встал на колени, чтобы лучше разглядеть своих детей в полуслепых глазах.

— Борей, кровь моя. — Взял он первого из детей в свои руки. — Ты не должен видеть всего этого. Не должен наблюдать мою болезнь... — Закончив говорить, он обнял голову младенца своими руками и выдавил ему глаза. Омерзительный крик заполнил зал тронной.

— Осей, дитя моё. — Со слезами на глазах, подхватил он второго ребёнка одной рукой, пока второй доставал кинжал. — Слышать этот крик — худшее и горчайшее, что я слышал в этой жизни... — Слёзы несчастья и безумия капали с его глаз на пол и сливались с кровью. Двумя резкими движениями он пробил уши ребёнку и тот закричал так же ужасно от боли. И крик свой он уже не слышал.

— Торос, мальчик мой. Я знаю, что ты вернёшься когда-нибудь и отплатишь мне за это. Но я не хочу слышать слов. Только видеть твой взгляд. — Закричав так сильно, как только бог может себе позволить, он вырезал третьему сыну язык...

***

Мы остановились в каком-то заброшенном посёлке, недалеко от такой же брошенной военной базы. Цель была уже близко, но скрывалась за извилистыми холмами с поникшими на них крестами.

Небо к концу дня просветлилось и вечерняя заря, провожая солнце, медленно уступала ночи. Холодной и суровой ночи — поре мутантов и забытых душ.

Мы решили переночевать в этом самом посёлке. Леву послали за хворостом для костреца, Эсташ принялся готовить крупу на примусе, приговаривая какие-то свои мантры, а я обошёл местность и проверил нет ли поблизости нор — звериных обиталищ, которые непременно хотели бы полакомиться нами. К счастью, их здесь не оказалось и я со спокойной душой почесал назад, греть руки и лицо, которые уже изрядно поостыли в такой-то холодрыге.

Последующий вечер прошёл спокойно. Мы разговаривали о своём, вспоминали что-то из прошлого и каждый, хоть и думал о нехорошем, то не говорил об этом. Это говорило о уверенности каждого в успехе мероприятия.

Сытно поев и ополоснув свой казанок, я томно завалился в мешок и, кажется, напевая какой-то до боли знакомый мотивчик из, видимо, старого кинофильма, уснул.

***

— ... Украина дала разрешение на удар, генерал. — Спешно вычитал отрывок из какого-то важного послания на мониторе компьютера молодой сержантик, лет, эдак, двадцати пяти. — Ваши указания? — Решил он увериться в том, что генерал его услышал верно. Только генерал не спешил. Затеялось молчание. Статный, широкий и ровный мужчина смотрел в огромное, широко-высокое окно и наблюдал за картиной, происходящей внизу. Хотя, ничего интересного там и не происходило: голые деревья, вяло пошатываясь, скидывали остатки листьев на глинистого цвета землю, патруль из пары солдатиков шёл по дороге, контролируя, видимо, местность. Происходило, на самом деле много чего, если приглядеться, конечно, но интересного — ничего. Совсем. Мужчина развернулся, показав подчинённым свой мощный перед и, смотря куда-то в пол громко проговорил — Убедиться в боеготовности орудий. Убедиться в боеготовности экипажа. По готовности проследовать в квадрат «Джэй Браво». Исполнять! — Генерал был человеком дела, краткость и точность были его сёстрами и именно за это он заслужил уважение. Уважали его все — подчинённые, начальство, семья, союзники и враги. В уважении была его сила.

— Слушаюсь, герр Вангард! — Уже через миг побежал исполнять приказы сержантик лет двадцати пяти.

— Сэр, смею доложить, что в квадрате «Джэй Браво» была неоднократно замечена атмосферная аномальная активность. Возможная аномальная плотность до десяти неге. Это слишком много даже для «Титана», сэр. — То ли недоверчиво, то ли обеспокоено прищурился третий сержантик, сидевший за чудаковатым пультом и наблюдавший за пятью мониторами одновременно.

— Отставить, сержант Ёско! — Грозно ответил генерал. — Никаких поблажек. Действуем согласно плану. — Закончил он уже спокойным, по крайней мере, типичным себе тоном.

— Вас понял, сэр. — Снова как-то неоднозначно скорчил физиономию сержантик, сидевший за пятью пультами, даже не отрывая взгляда от них.

Генерал снова повернулся к окну. Сколько всего он видел через это окно. И города, разрываемые силой многотонных бомб. И небесные пустоты, бесконечно голубые и тихие. И даже Луну видел, холодную и мёртвую. Он любил «Титана». Любил ходить по мосткам грузовых палуб и лично проверять все бедны с гуманитарными грузами, провиантом, вооружением и прочим. Любил держать всё в чистоте и порядке. Любил даже помогать чинить инженерам поломки. Брезгливость была ему чужда, он не боялся марать руки в работе, котора, казалось бы, была ему не по чину. Так он заслужил не просто уважение. А и любовь команды. Верность и готовность ко всему.

На капитанском мостке протрещал звонок.

— Вас понял. Конец связи. — Протараторил очередной сержантик. — Всё готово, можем выдвигаться, герр Вангард! — Крикнул через весь мосток он...

***

Радар, с выжженными от этого мерзкого излучения землями был позади. В голове неприятно покалывало, будто кто-то щупает череп изнутри шершавыми, неопрятными пальцами. Эсташу было проще. Ему всегда было проще. А мы с Левой каждый раз корчили дурацкие рожи, будто пытались перекривлять друг-друга, когда ходили по этим местам. Хотя, учитывая, что остальным тут, почти в прямом смысле слова, сжигало мозги, нам ещё везло.

Ну, что дальше? — Вопросительно глянул на меня Лева, почёсывая рыжую бородищу.

Вперёд. — Кивнул я ему на возвышающуюся вдалеке трубу ЧАЭС. Мы переглянулись, посмотрели вокруг, с минуту насладились чудесным краевидом, который открывался нам с холма и уже через минуту двинулись в путь. Последний марш-бросок и мы наконец у цели. А с холма, ну руку протяни и уже дотянешься, пощупаешь её. Её многометровые бетонные стены саркофагов и насладишься этой близостью, этим чувством могущества, что добрался, что смог увидеть.

Теперь уже расслабляться времени не было. Теперь вокруг были только враги. По крайней мере в нас эти люди, этим существа видели только врагов.

Идти решили в обход города, так как лишние неприятности, когда мы уже так близко к цели, не нужны.

Шли мы по болотистым лесопосадкам, служившим, видимо, каким-нибудь парком или типо того, когда город был ещё «живой». Странно, что мутанты почти не показывались и даже не давали о себе знать. Обычно у этого явления бывает только одно объяснение — скорый выброс. Если это так, то нам сегодня точно мало не покажется...

***

Вдалеке, откуда-то из небесной туманной пелены послышался тихий гул, похожий на звук воды, бегущей под давлением в батарее зимним вечером, когда лежал у стены и читал какую-нибудь хорошую книгу, расслабляясь под этот самый гул. Только здесь был не дом и книжек хороших под рукой тоже не было. Именно поэтому молодой белесый солдатик со всех ног кинулся к палатке штаба, чтобы скорее обо всём доложить. Ринулся так, что чуть не угодил в «электру», притаившуюся в мрачноватом овражке с водой какого-то неестественно мутноватого цвета. Однако вовремя пришёл в себя и умело обогнул овражек не сбавляя скорости бега. Бегал он быстро. Быстрее всех даже, вероятнее всего. В школе он в футбол очень умело играл, мечтал стать звездой Союза и играть на международных матчах. Иногда, будучи здесь, в Зоне, он вспоминал о наивных подростковых мечтах и в эти моменты любил, отдалившись от всех, грустно смотреть в даль, за кроны деревьев и даже за горизонт. Мечтал он или вспоминал о чём-то, одному ему известно, но сослуживцы его понимали и вопросами не донимали.

— Там «Титан»! — Беспардонно влетел он в палатку командира, где как раз, по удачному совпадению, были все главные головы «Монолита». — Летит! Сюда летит! — С отдышкой начал голосить солдат. Никто ответить не осмелился, так как никто даже не знал, что нужно, да и целом, можно сделать в такой ситуации.

— Собрать всех до единого и пускай прячутся под ЧАЭС. — Сказал седоватый мужчина в приличном возрасте. Лицо его было серьёзным и растерянным. Больше никто ничего не придумал. Да и лучше идеи уже быть и не могло. Все начали метаться и собирать бумаги и важную технику и выносить на улицу, где уже ждала грузовая машина, чтобы погрузиться и спрятать всё это в недрах станции.

— Молодец, Серж! Просто молодец! — Вырвалось откуда-то из суматохи. — Полезайте в автомобиль скорее! Чего ждёте! — Не заставляя себя повторять сказал голос из толпы. Человек кричал уже даже не потому, что было шумели его подчинённые, а потому, что тихий гул двигателей «Титана» перерос в нарастающий рёв. С «Титаном» близилось что-то очень нехорошее.

***

Пройти к ЧАЭС оказалось намного проще, чем мы предполагали. Точнее даже, это не составило какого-либо труда. Все патрули разбежались. Монолитовцы знали, что Эссекс несёт на своём борту целых пять ядерных зарядов, мощностью до десяти мегатонн. Они знали, что если таким зарядом ударить по ЧАЭС, то единственным более-менее безопасным местом, во время взрыва бомбы будет шахта для отвода нагретой воды, которая когда-то очень давно использовалась системами станции и была на глубине около семидесяти метров.

Это было незаменимым подарком судьбы, что все монолитовцы сейчас уже, вероятно сидели в той шахте и молились своему богу, покачиваясь в трансе. Это сохранило нам много времени и что ещё более важно — жизней.

Мы стояли у огромной глыбы, которая переливалась яркими бело-голубыми цветами и пялились на неё. Она была очень большой. Невероятно большой. Глыба ярко светилась изнутри и неприятно слепила глаза отблесками своих кристаллов. Трудно было поверить, что мы были как-то причастны к этому.

Лева недоуменно глянул на меня, мол, а что дальше-то? Я не знал. Предполагал, но не знал. Не тратя времени на пояснения, я подошёл как глыбе и обняв, открыл ей душу. Готов был её любить и ненавидеть, готов был страдать за неё и поделиться своими страданиями... Лева с Эсташем, видимо, поняли всю глупость затеи без слов и, не имея выбора и любых других вариантов, тоже принялись делать, что и я.

Всё произошло очень быстро. Кажется, она начала светиться ещё сильнее. Начала излучать сначала тепло, а затем неприятную жару. И задрожала, будто «Дельта Щит» под ногами тогда. Не помню. Кажется, я отключился.

***

— Всё готово, генерал. — Гордо сказал Ёско. — Отсчёт, как вы и говорили, не даём. — Подтвердил он ранний приказ генерала. — Начинаем по вашей готовности.

Генерал стоял у окна и наблюдал необычную картину. Внизу была ЧАЭС — огромная станция, распластавшаяся линиями электропередач на много километров вокруг себя. И ни единой души не было видно там, внизу. Никто не ходил и не бегал, не ездили машины и не бегали мутанты, которых он наблюдал некоторое время на окраине Зоны, резвящихся на подлесьях и равнинных полянах. Там внизу... Там совсем ничего не происходило... Тогда зачем сбрасывать бомбу? Кажется, впервые закралось подозрение о точности приказа сверху в голову генерала. Тем не менее он подошёл к своему пульту управления, ещё несколько секунд подумал о своём, о сокровенном и только тогда, решительным движением руки провернул ключ, торчащий из панели и по готовности команды, одновременно со всеми нажал кнопку пуска. Несколько секунд ничего не происходило. А может несколько минут? Не знал генерал, он не привык думать о времени, всегда пропадая в своих мыслях. Корабль качнуло. Очередной сержантик доложил о пуске ракеты и каждые несколько секунд ориентировал капитана о правильности полёта оной к своей цели. Капитан не слушал. Он думал о своём.

***

Меня разбудил Лева, кажется, не выдержав и сильно треснув меня по лицу ладонью. Вероятно, это было правильное решение, так как я довольно бодро и быстро пришёл в себя, встав на ноги, отряхнувшись и недоуменно оглянувшись по сторонам.

Место, где мы оказались было тёмным и холодным. Чувствовался запах пыли и сырости, которых приправляло время, которое они тут находились.

Мы зажгли по хису. Сильно они ничего не осветили, но, по крайней мере, стало видно пол под ногами. Пол переходил в лестницу, поднимающуюся в тёмную неизвестность. Назад решили не оборачиваться. Только вперёд, к цели. Я пошёл первым. Эсташ с Левой уже поволочились сзади, прикрывая спину и надеясь, что тут нас не ждёт какой-то очередной кошмар.

Странно, как люди привязаны к своей жизни. Они сидят на одном и том же месте месте. Общаются с одними и теми же людьми. Уделяют время одним и тем же делам. Мало свободы и мало рвения к правде, учитывая, что вот она, совсем у них под носом, нужно только чуть-чуть постараться. Но нет. Они создают закрытые зоны, воюют друг с другом. Убивают и умирают сами. Глупость какая-то. Скорее даже невежество к своей природе. Совсем уже забыли, что человек, как раньше любили говорить — звучит гордо. Сейчас от этой гордости вон только камень на камне и останется...

Лестница закончилась. Мы поднялись, будто бы на какой-то пьедестал. Стен вокруг не было, только лестница вниз и дорога вперёд. Выбирать не приходилось. Хотя, пройдя пару метров мы упёрлись, видимо, на то, зачем и проделали весь этот путь. Перед нами, в тусклом свете хисов, на страшно побитом, белого мрамора троне, сидел старик. Поза его была безобразно неудобной, а сам он, скорчившись, опрокинулся на правый бок трона и слепыми глазами пытался нас рассмотреть. Волосы его были очень длинные и седые, как зола. Лицо его было обвисшее и выглядело так, будто на нём застыл вечный лик смиренной боли. Сам он охудощавел и одежды его... Точнее то, что он них ещё не превратилось в перел, были ему очень велики. Сам же он целиком, казалось, прирос к трону и двигать мог только головой.

— Вы всё же пришли. — Тихо, еле разборчиво промямлил он, начав сильно отдышиваться, будто проделал какое-то физическое упражнение. — Прошу, делайте то, за чем пришли. — Сказал он и глянул в мою сторону, будто знал куда смотреть и даже знал, что видел.

Я не хотел медлить. Достав из внутреннего кармана куртки голубой осколок, похожий на один из кристаллов, блещущих и мерцающих на глыбе, которую называют Исполнителем желаний, я подошёл к старцу и засадил ему этот осколок меж рёбрами, прямо в сердце. На что он только тихо охнул и, проговорил последние слова в своей жизни:

— Торос. Осей. Борей.

***

Сегодня мать Природа плакала. У неё сегодня погиб сын. Безумно великий. И велико безумный.

Сегодня нашим миром начали править три новых великих короля — слепая надежда Борей. Немая вера Осей. Глухая любовь Торос. На планете Земля мы их знали под другими именами. Но это было единственным, что мы о них знали вообще.

Так в наш мир пришла справедливая Заря.

Материалы сообщества доступны в соответствии с условиями лицензии CC-BY-SA , если не указано иное.