ФЭНДОМ


Шесть Ритмов

Ритм первый: Одиночество

Говорят, что так тихо бывает, когда говорит Дьявол. Вопрос в том — как понять, что ты слышишь именно этих адских тварей. Я бы даже сказал, что такие звуки возникают тогда, когда одни люди накладывают руку смерти на других. И более-того, в такие моменты возникает не один звук... А множество. Так сказать — оркестр смерти.

Возможно, что у человека написавшего это, просто были проблемы со слухом.

Мне было непонятно, откуда «Монолит» достал мортиры, как, собственно и всем здесь присутствующим. База была в осаде уже несколько недель, усеянная телами сослуживцев, для которых тот праздничный обед был последним. Мы, разместившись в узких подвалах считали каждую минуту день изо дня, чтобы выйти на солнечный свет и дать бой подлецам, убившим столько наших. 

Было пыльно, сухо и жарко. Командир выдал лучшим бойцам оружие из личного боезапаса, чтобы могли защититься, пока не придумаем способ добраться до склада. И я, как назло получил далеко не самый хороший АК, который, кажется пережил еще моего покойного отца. Хотя сожалел я скорее не о состоянии своего оружия, а о том, что вообще его получил, так как теперь приходилось сидеть и сторожить вход в узкой каморке почти у самого выхода из подвала. Сторожилось не очень, так как напарник мой, дурила и балабол постоянно храпел и истошно всхлипывал носом, когда тот закладывало от неудобной позы сна.

Вечерело, жара спадала и напарник, кажется, выжав максимум удобства из его положения наконец уснул более-менее спокойным сном. Разрывы гармат закончились еще по-полудню. Может поняли, что взрывать больше нечего, может посчитали, что все и так уже погибли, если не от снарядов, то от голода. Пробежав беглым взглядом по кромке приоткрытого люка я решил тоже вздремнуть, раз уж на улице все стихло. Я закрыл глаза. 

Когда я поднял опухшие веки, то сразу словил на себе довольную лыбу своего товарища, который своим выражением будто бы решил проявить мою внутреннюю радость за то, что я поспал не много не мало часов пять. Угол люка, так приятно подсвечиваемый луной ночью, теперь нещадно бил лучами утреннего, молодого солнца прямо в глаза и злость, казавшаяся мне осадком вчерашнего дня начала постукивать притоками крови в ушах. В темноте коридора послышались гулкие шаги, перемежавшиеся с тупым похрустыванием косточек пальцев. Из поглощающей темноты, будто галеон из тумана, неспешно и ровно вышел старожил нашей небольшой армии сопротивления матери-Анархии. Старец остановился у бездверного входа в каморку, слегка задев меня своим плащом, который всегда, несмотря ни на что, пах шерстью и какими-то травами. 

— Старшина вызывает к тебя к себе. — Посмотрев на меня без каких либо эмоций произнес он. — Оружие просил оставить мне. — Уже скорее снисходительно, но все так же четко, будто по уставу, закончил старик. 

— Хорошо. — Коротко, уже вставая и отряхиваясь ответил я. Напарник мой все так же естественно улыбался, готовясь принять своим взглядом нового приятеля и по возможности завести с ним беседу о происходящем вокруг. 

Понемногу входя в темень я привыкал к ней. Запахло солениями, благодаря которым, вопреки надуманным мной мечтам «Монолита» мы еще живы и дай Бог живы будем.

Окончательно привыкнув к темноте, обойдя всех сотоварищей с их серыми от пыли лицами, я прошел к «кабинету» старшины, который, до того как стать «кабинетом» был просто комнатой с какими-то непонятными приборами, которые мы заблаговременно вынесли еще пару лет назад. Став в дверном проёме я увидел большую, широкую не в пример спину старшого, хотел было представиться, но командир, как-то опередил мои действия и вяло махнул не пишущей рукой в сторону стула. Усевшись и немного поворочавшись от неудобности и жесткости стула я продолжал молчать, но теперь уже слушая, что скажет мне офицер. Мы не говорили некоторое время, оба в ожидании, пока тот допишет какой-то текст...

— Артур Журавлев — человек с девятью жизнями. — Начал как-то совсем грустно. — Единственный выживший во время нападения на Барьер. — Уже более уверенно произнося свои слова продолжил он.

— Так точно. — Оставаясь кратким ответил я. 

— Последний из рода могикан. — Он повернулся ко мне в профиль, я понял, что он не шутит и не стал ухмыляться. — В последнюю неделю июня наша разведка нашла кое-что на западной окраине Радара... Какой-то объект. — Он встал и подошел к зеркалу, безэмоционально уставившись на свое поседевшее бородатое лицо. — Отправляйся туда, ты должен выяснить, что там находится. — Натужным басом закончил командир и не дожидаясь моего ответа, схватил свой плащ со стула и направился к выходу из комнаты. Я невольно спохватился и немо провожал его взглядом. Он остановился у самого порога, повернулся ко мне уже не в полоборота, как обычно в последнее время, а всей своей грудью, не менее мощной, чем спина, посмотрел на меня строгим лицом и произнес уже гордо притупив голову:

— Даже один выживший  уже есть честь всем павшим.

С этими словами он вышел, не промолвив больше ни слова, не издав ни звука. Сослуживцы все как один поднимались со своих мест в узком коридоре и шли за ним, в свой последний бой. Без страха. Без сожаления.

Подождав, пока все уйдут, чтобы не смотреть в их пыльные лица я вышел из комнаты и прошел к запасному люку, в теории выходящему на юге базы...

Уже выйдя за пределы базы вдалеке послышалась туповатая дробь. За ней марш волынки. Командир всегда играл этот марш на побудку. Последний марш для сыновей Анархии в этой жизни.

Старший всегда чтил старые традиции честного рукопашного боя в случае, если силы не равны. Остается надеяться лишь на то, что враг принял бой с честью...


Ритм второй: Сожаление

Идти на Радар без оружия и толком, даже без снаряжения было просто самоубийственной миссией. Поэтому мне предстояло сделать пробежку в сторону Бара, закупиться чем и как следует, разузнать новостей и двинуть в путь-дорогу. Благо дорога была близкой, и уже к обеду я был у блокпоста «Долга», грязный, голодный и истощенный до ропота в ногах и пальцах рук. Атмосфера здесь была напряженная, так что, видимо про ситуацию с базой «Свободы» знали уже все, без подробностей, конечно, скорее на уровне перешёптываний и догадываний о происходящем.

Переговорив с Барменом о всем, что требовалось от него и какие суммы требовались от меня я вышел на «свежий» воздух, что бы найти хотя бы пару минут обдумать то, что вообще случилось и как более мудро будет поступить теперь.

— Тела должны быть похоронены. — Начал тихий диалог я сам с собой, хотя сразу подумалось, что эта мысль не лучшая и продолжил его в голове. — Найду объект, исследую, посмотрю, что из себя он представляет... А что дальше? Группировка уничтожена. Осталось лишь несколько отрядов в тылу, да и те новички, которых отослали подальше еще в первые минуты бойни, чтобы могли вести журнал действий и происходящего на базе. Если «Монолит» не отступит, то придется просить созвать совет вождей и там решить, что делать. Ясно ведь, что они сейчас представляют опасность всем без исключения... Всем без исключения... Ладно, забудем о душевных терзаниях и будем думать трезво, а поминать погибших потом. Жаль, конечно, но потом. — На этом мысль я решил оборвать, так как планов из этой минуты размышлений набралось невпроворот, а действовать нужно было уже сейчас. Выспаться и двинуть туда ночью, что бы обогнуть позиции артиллерии с Рыжего леса и выйти к Радару напрямую от туда.

Я вернулся в бар, чтобы привести себя в порядок и поспать, хоть немного, чуточку.

Мне снился офицер. Мы шли меж ровных строёв бригад сыновей Анархии и говорили о чем-то... Не помню.

Вставать без волынки было непривычно, да еще и ранним вечером. В подвале спален было сыро, временами слышались возгласы пьющих сверху сталкеров, деревянный пол был сырой и сгнивший и под ногами буквально мнулся как молодой мох на лесной почве. Сосед по комнате, жадно укутавшись в одеяло, будто ребенок завернулся в клубок и мощно посапывал. 

Решив последние дела с Барменом мне следовало уйти с базы, здесь меня больше ничего не держало. Спешно попрощавшись я покинул заведение, а за ним базу. Дорога предстояла протоптанная, известная мне по разведывательным ходкам, когда нужно было наблюдать за «Долговскими чертями», как называли их в командовании. Я же при командовании занимал должность главы разведки. Поэтому бегал я много, часто и лихо. Зона у меня была как линии на ладони. Знал я все тропинки, дорожки, лазейки. Это был мой козырь. Хотя его польза именно в данной ситуации не доказана, так что будь что будет.

Путь был спокойный. Свалку прошел без происшествий. На территории НИИ пришлось слегка побегать от болотных плотей, но и те особых сложностей не составили, на Янтаре зашел в лагерь к учёным, со сталкерами потолковать. Я узнал, как обстоят дела на подходах к лесу, что тут можно ждать и по мелочам разного. Те в свою очередь поведали, что в лесу сейчас спокойно, так как сами лично ходили туда зачищать территорию от мутантов, аномалии тоже большой опасности не представляют, особенно для такого грамотного в вопросах ориентации человека, как я. 

Мы обменялись еще парой слов, я без особых подробностей рассказал, что «Свобода» переживает далеко не лучшие времена и пошел своей дорогой, сначала к заводу, через тернистые заборы и сетки, потом через лес, меж мощных деревянных стволов, неестественно рыжих и неестественно необъятных.

Необычно было ходить в Зоне, такой тихой, такой спокойной. Когда не слышал её голоса, не слышал стрельбы, затаившегося в кустах кабанчика и особенно вибрации ПДА в кармане, когда приходят сообщения по внутренней связи. Мир стал таким тихим и пустым, будто часть его отрезали от меня, как лист бумаги ножницами. Не было отчаяния, просто пустота. Самое мерзкое чувство на этом свете — ощущать, что внутри тебя ничего нету. Пытаешься чем-то это заполнить, воспоминаниями, мыслями, но не выходит — дыра слишком большая, а мир вокруг тебя слишком тесен, чтобы найти в нем место для... А хрен с ними, с сожалениями, жалостями и эмоциями вообще, сейчас нужно работать, а не поддаваться на уловку Зоны. Заманить меня хочет, обмануть, зачаровать. Не выйдет, ни за что. 

— Я не твой! — Крикнул я на всю окраину. А окраина ответила мне этим же. Эхо расходилось долго и гулко, будто не было больше ничего в этом мире, кроме моего отчаявшегося крика. Ничего.


Ритм третий: Предвкушение

Светало. Выждав удобного момента, чтобы не пользоваться фонариком я достал карту, разложил на повалившемся дереве и стал изучать её. Я был близко к предположительному месту расположения этого объекта и высчитав себе полчаса я бегом сообразил себе завтрак, поел, выбросил макулатуру от сухпайка в ближайшую «воронку» и резвым шагом двинул по осиновой просеке, которая вела прямо на Радар. Странно, что она не зарастала со временем деревьями или кустами. Травой разве что рыжей поросла, а деревьями нет. А может это её только заново прорубили, чтобы бригады «Монолита» могли маршировать здесь. В таком случае следовало бы быть осторожнее, хотя на самом деле вокруг все было все так же тихо, а следов присутствия кого-либо вообще не наблюдалось. Подлянка она — эта Зона. Любит за нос водить. Бывает подумаешь, что это просто счастливое стечение обстоятельств, как тут же она выставляет тебя дураком перед самим собой. Ведь не следует так думать в Зоне, тут нету никаких стечений обстоятельств, тут есть только умно спланированный порядок действий. Слишком умно спланированный, будто сам Бог этим всем управляет, позабыв о жизни на планете извне.

Остальную часть дороги я провел в размышлениях. Неглубоких, что бы не обеспечиться слишком сильно и позабыть об опасностях, ведь не раз слышал о случаях, когда человек просто задумался идя в своем направлении и вступал в аномалию. Вранье это все, конечно, но слишком правдоподобное, так что стоит помнить даже о таком, как простейшая бдительность. 

Лес был большой, хвои были пышные, кроны тянулись ввысь, будто бы все им было нипочем, будто хотели дорасти до аномального неба, узнать, что за ним. На самом деле, будучи всегда крайне занятым человеком я никогда не успевал любоваться местными красотами, хотя по образованию я был архитектор и частенько в казарме, перед сном рисовал мутантов в своих тетрадях. А теперь и тетрадей нет. Ничего нет.

Шел я уже около сорока минут и, предположительно должен был быть уже в северной части Радара. Но где искать этот объект? Что он из себя представляет? Бункер? Маловероятно, все бункеры уже давно найдены и разграблены... Это должно быть что-то новое, необычное... А Зона все так и играет со мной, заманивает куда-то что ли, будто еще тише стало в лесу. Ни ветра, ни карканья ворон. Даже трава под ногами будто бы тише шуршит... Ладно, хватит в игры воображения играть, найду объект и тогда уже придумаю план дальнейших действий. 

Отвлекшись от мыслей, в голове немного прозрело и я понял, что забрел в какое-то болотце, которое, кстати на карте помечали воронкой от гигантской «градирни». Ну, моё счастье, ведь окажись я в градирне, то мои крики было бы слышно за периметром. Вообще странно немного, что вода сюда так быстро натекла, в воронку-то. Хотя в Зоне нет ничего странного. Обойду, значится болотце... С севера обойду, там меньше вероятность быть укушенным еще какой-нибудь неприятностью.

Еще долго я ходил по лесной чаще, собирая на себе колючки и какую-то липкую траву, пока не вышел к скалам, которыми лес заканчивался и увидел Это. Некий черно-черный трансформатор-переросток торчал во вспаханной, суда по всему им же земле и накренившись издавал звук... Горна. Глухой, беспрерывный звук трубы. Ошеломляющий и гипнотизирующий вид. Неужели это и есть тот самый объект? Тогда, офицер, вам удалось удивить человека, который, как ему казалось видел все. 

Остановлюсь тут, прямо у обрыва, нужно проследить за этим... Гигантом, есть ли там кто, что он из себя представляет извне и, возможно прочие наблюдения. Хотя на самом деле подойти к нему было куда желанней, чем сидеть тут. Да, но Зона не любит спешки, да и кто знает, что это вообще. Увидим. 


Ритм четвёртый: Находка

Прошло уже несколько часов, на небе проявилась фиолетовая заря, эта штука не делала ничего нового и ждать чего-то было уже бесполезно, я решил идти.

Спускаться по скользким сказам было не самой лучшей затеей, но почему-то это чувство спешки, как в детстве не давало покоя, нужно было это сделать, прямо сейчас, не знаю зачем, просто я должен был к ней подойти.

На ощупь твердая, холодная, шершавая, будто бетон, но смахивало скорее на какой-то металл. Вблизи это не выглядело так массивно, но зато открывались более мелкие детали. Например все стены этой коробки были усеяны множеством кромок, которые сливались в общей своей картине в лабиринт. Традиционного входа, как что-то типа двери, люка, трубы, да и вообще любого входа я не нашел и это как-то угнетало.

Обойдя коробку несколько раз вокруг, я понятнл, что никакого входа нет. Может, он под землей, но от того легче не становилось ни сколько. Хотя позже очередная очевидная мысль снова поразила меня — а вдруг входа и не должно быть?.. От этого стало еще тяжелее, задача становилась невыполнимой, а я не знал, что делать дальше. Нахлынули чувства и от какой-то совсем критической беспомощности тело повалилось ниц. Подползши к этому образованию и упершись спиной в него я упал лицом в колени...

Странные воспоминания посетили голову. Голубые огни прожекторов в клубе. Смерть отца. Рюмка, прикасающаяся ледяной каёмочкой к губам и заливающаяся в горло обжигающе горячая водка. Рождение Алечки. Почему все это повторяется? Почему именно здесь?..

Мысли утекли, осталась только пустота, один только холод. Захотелось спать. Глаза закрылись. И как хотелось в последние секунды здравомыслия их больше не открывать.


Ритм пятый: Прощение

Шум. Приятный шум лязгающих тумблеров, отдающих эхом где-то в соседней комнате. Глаза открылись. Во мгле темноты не было видно ничего, будто бы ничего и нет. Тело ощущалось плохо и поддаваться на мои манипуляции не стало. Встать будет нелегко.

Осиливши слабость в ногах и нервное дрожание во всем теле встать я все-таки смог. Достал фонарик и посветил. Коридор. Длинный, узкий, облупленный, старый. Точь-в-точь как на базе сыновей Анархии. Галлюцинация? Сон? Но видимо дороги назад не было в любом случае. Так что только вперед. 

Темные силуэты. То сидят, то стоят. Кто-то что-то бормочет, кто-то молчит. Но глаза пыльных лиц все равно уставлены на меня. Просят. Молят. Будто я что-то могу сделать, будто могу изменить что-то. Я шел, а они оставались сзади, в темноте, одни. Встречали взглядом и провожали взглядом.

Коридор закончился, а в конце его была комната. Такая же темная, хотя, показалось, что более теплая, будто кто-то надышал здесь. 

— Вернулся? — Спросил силуэт повернутый ко мне спиной. 

— Вернулся. — Без замешательства ответил я. 

— Зачем вернулся? Мы не ждали. — Строго, но с легкой обидой продолжил голос. 

— Просить прощения. — Как-то невольно выскользнуло с языка. 

— Не осталось никого, у кого бы ты мог просить прощения. — Уже без обиды отрезал он. 

— И все же я прошу прощения.

Затеялась пауза. Длинная. Сложно было сказать, игнорирует меня силуэт или думает над ответом, но я ждал. Надеялся и ждал.

— Ты прощен. — Все же ответил строгий голос. 

— Спасибо, офицер. — Дрожащим голосом почти простонал я.

— Уходи. Тебе здесь не место. — Закончило мою исповедь темное туловище. 

Обернувшись штольный коридор пропал. Заместо него появилась комната. Я знал эту комнату. Родильное отделение «номер три». Вокруг стояли белые занавески, которые от белизны своей аж светились в лучах осеннего, золотого солнца. Я знал, кто и за какой занавеской находится, стоило лишь решиться...

Она стонала. Стонала от душераздирающей боли во всем теле. Даже Алечку не могла взять на руки не пережив эти страдания снова. Когда-то доктор очень упорно пояснял, что это за болезнь и от куда она, а я также упорно не верил ему, что нету лечения от неё. То, что она смогла родить было уже само по себе чудом и проявлением невероятной силы духа и любви к жизни.

Она любила розы. Желтые. И я принес ей самый пышный букет желтых роз, которые только смог найти в ларьках города. Самый красивый букет, который я когда-либо ей дарил. 

Она не хотела видеть никого, кроме меня и новорождённой дочери и она никого, кроме нас с Алечкой не видела. Мы не говорили, не прикасались друг к другу, мы смотрели на нашу дочь и понимали, что это последний наш день вместе. 

Позже она уснула. Бредила во сне и разговаривала с кем-то. Позже проснулась и сказала, что согласна на усыпление. Когда-то тогда, в первый раз я впал в истерию, просил отказаться, умолял остаться со мной, с дочерью. Но её муки были уже сильнее желания оставаться в этом мире. Теперь я сдержал волю, согласился, попытался заговорить с ней, она тоже пыталась, но не могла, боль сковывала любое её действие.

Тем же вечером доктор, под видом лекарства вколол ей смертельную дозу снотворного. Последним её желанием было подержать на руках дочь. Последними её словами, было признание мне в любви, сквозь натужный хрип и стон, но это было то, чего я так и не дождался тогда, давно.

Она умерла в двенадцать часов пятнадцать минут, тринадцатого октября две тысячи второго года. Она была вечна в моих мыслях и я был верен ей всю свою жизнь. Алечку я отдал её отцу и матери, так как мои, к сожалению не дожили до момента рождения внучки. Следовало её навещать чаще, но я так боялся увидеть в ней глаза матери, что не отважился этого делать.

В размышлениях я снова уснул. Проснулся я все там же. Но объект куда-то пропал. Даже яма в земле, которая по логике должна была бы быть метров двадцать в диаметре исчезла, будто её и не было. Я встал и отряхнулся, огляделся в поисках хотя бы чего-то, что могло бы указать на присутствие этой штуки, но ничего не увидел, да и видеть особо уже не хотел. Я отряхнулся и пошел в бар тем путем, которым пришел. 


Ритм шестой: Любовь

В баре было людно. В ПДА сообщили о приближении выброса, поэтому все пришли из ходок скорее продать хабар и напиться. Я сидел в углу, в том самом темном углу, над которым в фильмах обычно не работает лампа. Так и было.

Слушал замшелые анекдоты и затертые шутки, рассказы и басни сталкеров, повидавших всякого. Но только к одному разговору прислушаться хотелось больше всего:

— Слышали, что в «Долге» говорят? Базу «Свободы» разбомбили те фанатики в щепки, а охранник со склада, говорят живой сидит в разрушенном здании без крыши с тремя пулевыми и гимн поёт. Охранял, склад, значит, до последнего. — Хмельно начал один. 

— А как же остальные? Выжили? — Подхватил голос из толпы. 

— Нет, но говорили, что они в штыки пошли на целую бригаду «Монолита» и покромсали их, судя по телам знатно, но натиск не сдержали. У каждого минимум десять ножевых. 

— Помянем! — Захлестнула бар толпа. 

— Помянем. — Шепча под нос выпил стопку и я. 

С хмельной головы я выронил рюмку и полез её доставать под стол, как почувствовал, что в кармане ветровки что-то жмет. Тяну руку и достаю блокнот. Блокнот жены, который она вела когда-то, администрируя в нашем ресторане. Некоторые страницы вырваны. Некоторые исписаны карандашом, да таким мелким шрифтом, что умудриться прочитать это будет сложно даже при хорошем освещении. Иногда встречались всякие архитектурные зарисовки с вычислениями и только на последней странице четко написано послание: 

— В странствиях ты лишь потеряешься. Ведь ты уже давно обрел самую главную вещь в этой жизни. И имя ей — Любовь.

Материалы сообщества доступны в соответствии с условиями лицензии CC-BY-SA , если не указано иное.